- Ты свои колодки уберег, - сказал я, - а мои сгорели.
- Как сгорели?
- В караулке у моста, когда они в первый раз на нас напали.
Усмешка, заигравшая у него возле губ, растопырила бороду:
- Значит, драпал без оглядки?
- Куда уж тут оглядываться! С пулями не шутят.
- Это что же, у тебя ботинки на ходу загорелись? В жизни ничего подобного не слыхивал!
- Да не на ходу, - обозлился я. - Они мне сильно жали, вот я и скинул их с ног да в суматохе надеть и позабыл. Так и сгорели в караулке.
Итак, вру без зазрения совести, словно по наущению дьявола. Вот уж никогда бы не подумал, что смогу так складно врать без всякой подготовки. Но теперь я понял, что самое главное - переступить порог, а там уж ложь покатится вперед сама собой, подгоняемая сзади новой ложью, торопясь избежать рокового столкновения, которое могло бы опрокинуть ее навзничь. Более того, я нахожу это занятие весьма увлекательным, ибо ложь неудержимо разветвляется, разрастаясь целым лесом и при этом используя правду в качестве дымовой завесы, за которой можно укрыться при нужде. Во всем моем рассказе правдой является только то, что мы в караулке нашли две винтовки и чей-то ранец с хлебом и консервами. Под скамейками валялось, верно, и какое-то тряпье, возможно, были там и ботинки, которые, действительно, потом сгорели, но разбираться в барахле мы не могли, кто-то из наших плеснул снаружи на караулку бензином и поджег ее. Так всякий лжец непроизвольно извлекает на божий свет крупицы полузабытой правды и часто сам не в состоянии отличить вымысел от истины, в чем и состоит его преимущество творческой личности перед слушателем, доверчиво или с сомнением внимающим его вранью.
Мой слушатель все еще сомневался, изо всех сил стремясь сбить меня с панталыку.
- Это они тогда захватили командира Шингелича?
- Захватили, но вскоре выпустили.
- Живым?
- Живым. Он обещал распустить чету и выполнять любые требования партизан,
- Гм, а я почему-то думал, он погиб.
- Погиб он после, в бою на Шатре: пуля вошла под подбородок, а из темени вылетела.
На этот раз мне помог вывернуться фитилек правды, оказавшийся у меня под рукой. А что, если в следующий раз его не окажется, что делать? Вся предварительная подготовка пойдет насмарку. Во избежание катастрофы надо немедленно перестроиться и самому перейти в наступление - довольно уже ему прощупывать.
- Пусть говорят, что угодно, - заявил я, - а только итальянцы славные ребята.
Он пробурчал что-то невнятное - похоже, не соглашается.
- Даже очень славные, внизу никого не трогают да еще и кормят.
- Положим, кормят они не потому, что они такие добрые, а просто потому, что у них другого выхода нет.
- Это почему же нет? Что они, наши хозяева, что ли?
Он снова промямлил что-то себе под нос - чует наживку, а попасться не хочется.
- Разве не так?
- Так, если уж ты настаиваешь, - отрезал он. - Только тут хозяевам тоже не сладко приходится. Ты эту землю видал? На первый взгляд кажется, что здесь самая натуральная земля, а на самом деле ее нет, один голый камень, припорошенный жалким слоем почвы. А под почвой камень, а под камнем пустота: провалы, трещины, пропасти, подземные реки и прочее, и все, что нужно и не нужно, сквозь эти щели проваливается вниз. Начнешь пахать, а камень подкараулит лемех и сломает его; бросишь в землю зерно, земля похитит его у тебя. На этих землях хозяева спокон веку последние гроши просаживали, а те, которых и это не образумило, ломали шею. Сколько хозяев на моем веку сменилось, да все куда-то подевались. Ненасытные богачи Бушатлии вкладывали в эти земли больше, чем выручали, и, конечно, прогорели. Посмотри, какие тут названия кругом: Проклятые горы, Чертовщина и Лелейская гора, по одну сторону Злое счастье, по другую - Черная речка и Кровавая поляна. А итальянцы вздумали тут хозяйничать и при этом кровью своей не расплачиваться. Да разве это мыслимое дело! Кто бы их от партизан защищал, если бы не мы? А кто же согласится даром защищать? … А раз так, пусть платят и не ждут от меня за это никакой благодарности!