Мы изучаем друг друга взглядами, как зарвавшиеся покеристы: назад нам хода нет.
- Если ты так думаешь, зачем же ты бороду носишь? - спрашиваю я его.
- Интересно знать, почему ее ты не носишь, если действительно думаешь то, что говоришь?'
- До последних дней носил.
- Верно, я это сразу заметил. А сбрил зачем?
- Борода мне действовать мешает, издали выдает. Так оно ловчее.
- Ловчей выслеживать, покуда тебя самого не ухлопали. А по мне, так с бородой удобней.
- Ну да, под бородой удобней мысли прятать.
- Мысли прятать всегда полезно, а лучше всего вообще не думать. Не думать, и точка, нехай все катится куда хочет, авось куда-нибудь да выведет. И еще мой тебе совет - никогда никого не поучай: люди и без тебя понимают, что хорошо, что плохо, а делают все равно по-своему.
Видимо, мне все же удалось его провести, но полной уверенности в этом у меня нет. Его сбила с толку моя борода, причем как раз тогда, когда ее у меня не стало, и он открыл свои карты, если только это и есть его подлинные карты и за ними нет других в резерве. Я тоже мог бы открыть ему свои карты, если бы видел в этом какой-нибудь смысл. Пожалуй, теперь мне была бы трудно выпутаться без того, чтобы не прервать картежную игру. А прерывать мне ее совсем не улыбается, потому что эта игра положительно пришлась мне по вкусу: она убивает время, тренирует нервы и открывает во мне некоторые способности, о которых я прежде не подозревал. Так иной раз осенью, под вечер, когда окна открыты и в стеклах отражаются окрестности, кажется, что приметы пейзажа, словно буквы в зеркале, перевернулись наоборот: в неурочном месте белеет дорога, на зеленой простыне жнивья образовался сад, а река течет там, где ее отродясь не бывало. Когда-то у меня это была любимая игра: потихоньку двигая створку окна, я самовольно передвигал дома, деревья и поля. Может быть, именно тогда и зародилась во мне мечта о перестройке мира, ребяческая, наивная мечта, которая в конце концов и завела меня в эти горы …
- Все равно, - сказал я, - не стоило тебе соваться сюда с твоей бородой.
- Это почему?
- Тут дьяволов полно: оседлают и поедут.
- Внизу их еще больше, всех сортов. И все норовят кого-нибудь оседлать, а то и своего оседлают, и такая неразбериха, что не поймешь, где зад, где перед. Одного сбросишь, двое вскочат, да еще и подерутся на радость окружающим. Что такое дьявол по сравнению с этой напастью? Пустое место!
- Кроме того, здесь есть и партизаны, а эти тоже бороду не прочь подпалить.
- Не до того им теперь, самим бы голову где-нибудь преклонить.
- Похоже, ты их жалеешь?
Я нарочно оставил ему лазейку - отрицать это предположение, но в отличие от всякого другого он не спешил воспользоваться ею и в ответ на мой вопрос посмотрел на меня с сожалением и мягкой укоризной, и мне почудилось, что из его глаз на меня глянула, очнувшись от дремы, древняя совесть народная. Да в своем ли он уме, а может быть, прикидывается? А может быть, у него есть надежный козырь в запасе, и поэтому он ничего не боится, а может быть, он к угрозам оглох - нарочно пропускает их мимо ушей. Еще какое-то мгновение он пристально смотрел на меня, но потом не выдержал, опустил глаза и отвернулся.
- Я тоже их жалею, - чуточку ослабил я петлю и тут же снова ее затянул: - За их дурость жалею!
Он и тут отмолчался.
- Тут их все ненавидят, - продолжал я. - Поневоле возненавидишь, если не хочешь - видеть свой дом сожженным. Ободранные, чесоточные, голодные, брошенные, куда ни явятся - всюду беду за собой ведут. Русские отступают, англичане отлынивают, а эти все еще на что-то надеются. На что? Слыхано ли что-нибудь подобное?
- Конечно, - пробубнил он как бы сквозь сон. - В истории были уже подобные примеры.