- Нико Сайков к тебе не заходил?
- Нет, - ответил он.
- Врешь! Он к тебе в дождь приходил, а ты заклинал его богом и святым Иоанном Крестителем побыстрее уйти.
- Что-то не припомню такого.
- Зато я припоминаю, и кое-кто другой тоже. И еще я припоминаю случай с ручной гранатой, когда ты подослал свою мать выклянчить ее у Нико. Может быть, это все, чем помянут тебя после смерти.
Я, например, гораздо больше оставлю после себя на память. Например, Треуса, который, выйдя из больницы, будет скакать на трех ногах и, может быть, получит прозвище Тренога, и все будут вспоминать, что эту тройню сварганил ему я. И не один Треус, найдется и кое-кто еще, кого я в свое время здорово припугнул. Однако для бессмертия этого маловато. Надо срочно замесить что-нибудь новое, грандиозное, что будут долго вспоминать потом. Такое, чтоб рвануло вверх и полыхнуло, может быть, пожар, а может быть, целых два, ибо трудно стяжать мрачную славу злого гения на Лелейской горе, где многие состязались за честь быть победителем … Поглощенный этими мыслями и непрекращающейся головной болью, я краем уха слушаю жалобные стенания Гальо: вечно они тут вертятся, вынюхивают, дом перетряхивают, чердак обыскивают и тюрьмой грозятся … Погубил он семейство свое, бормотал не умолкая Гальо, разорился в пух и в прах, и одна теперь осталась ему дорога - петлю на шею или вниз с вершины Стены… Отец у него разболелся с расстройства, мать от сердца при смерти, жена, дети, засуха, скот, и все это на его бедную голову … В конце концов я не выдержал и сказал, чтобы заткнуть ему глотку:
- А той паскуде передай, пусть оставят Иву в покое! Она за меня не в ответе.
- Какой паскуде?
- Тестю твоему. Он там на них влияние имеет.
- Имел когда-то. А сейчас они его нисколечко не слушают.
- Уж коли он тебя выгородить сумел, так ее и подавно сумеет. Она небось не в пример тебе никогда не числилась коммунисткой. А если он ее не защитит, я ей другого защитника найду, так ему и передай.
- Не могу я ему этого передать, мне нельзя от дома отлучаться.
- А ты жену пошли. Я ему письмо напишу, а жена отнесет.
И я написал деловое письмо без обращения, не слишком распинаясь в любезностях и не слишком надеясь на успех моего предприятия: «Все ваше имущество находится под открытым небом: скирды, сено, дома, стойла и сараи. И все это я могу запросто спалить с помощью двух спичек и без всякого сожаления, поскольку вы не жалеете ни женщин, ни детей, ни грудных младенцев, ни стариков. Если ваши мерзавцы снова будут приставать к моей снохе Иве и не выпустят из тюрьмы моего дядьку Луку Остоина, тебе первому представится возможность полюбоваться, как однажды в полночь пламя озарит Межу и Утрг до самой маковки Седла. Командир Ладо. Комиссар Дьявол».
Сложив листок, я подал его Гальо. И он его взял, терзаясь внутренне. Рука его дернулась, как бы схватившись за острие ножа, что не помешало ему тут же вступить со мной в торговую сделку: он слезно вымаливал револьвер в качестве ответной услуги за услугу.
- Револьвер пусть будет у меня, - ответил я.
- Что же я им скажу, когда они прикажут мне его предъявить?
- Скажи, что я свалился на тебя прямо с неба, как дьявол.
- Так оно и есть. Но они мне ни за что не поверят.
- Подумаешь, важность какая. Мы вот тебе тоже не верим, но это тебя нисколько не трогает.
- Ведь ты же знаешь, что из-за этого револьвера я погибнуть могу?
- Ну и на здоровье. Не одни только русские, немцы тоже гибнут. И даже англичане, случается. А ты что за исключение такое? Чем ты лучше других?
Для наглядности я показал ему язык да еще и хрюкнул вдобавок. Теперь уж он отцепится от меня. Гальо опустил глаза. Понурил голову, втянул шею в плечи, стараясь сжаться в комок. И побелел - в лице ни кровинки, оно как-то сразу пожухло, стало пепельно-серым. Больше он не сказал ни слова и, раздвинув грудью кусты, поплелся домой. Ну и поделом тебе, подумал я. Небось перед теми ты и пикнуть не смеешь? Так знай же, что мы тоже не ангелы! Пусть расскажет потом, что я сумасшедший, это, наверное, единственное, что они еще уважают. Вот если бы только Нико Сайков мог огрызаться, ничего подобного не было бы с ним сейчас, так же, как и со мной. Но я не стану Нико осуждать, ведь в то время мы все были склонны уступать и прощать и за чужие грехи расплачиваться собственной головой. Может быть, Нико уже и расплатился, а если нет, я его все равно не буду осуждать: он до конца испил чашу страданий, прежде чем ступил на свой тернистый путь. Извилистый путь, но ведь и другие тоже не прямее.
Я перехожу из тени в тень, находя каждую последующую более густой, чем предыдущая. Боль меня не хочет отпустить - сижу ли я, стою ли, все мне плохо. Про голову я уже позабыл, теперь очаг боли спустился ниже и сосредоточился на пояснице и под ребрами. Тщетно я исследую себя наподобие заболевшего коня, когда он взглядом пытается проникнуть в свои внутренности и увидеть, какая это там вражья сила копается в его нутре. Лягу на живот, а меня как полоснет острой болью, словно бритвой; перевернусь на спину - еще хуже, чем бритва, встану, хочу бежать - ноги подкашиваются и не держат. Я перепугался не на шутку. В этом смысле у каждого есть свой пунктик: одни до потери сознания боятся самолета, другие - какого-нибудь человека, я больше всего на свете боюсь болезней. Самое страшное, что тут моя фантазия буквально не знает никакого удержу и нет никакой силы, способной ее остановить. Совсем недавно самую обыкновенную чесотку я принимал за проказу; в данный момент я подозреваю отравление или тиф. В обоих случаях мне необходима вода. При отравлении зараза выходит с потом; при тифе вода побыстрее спровадит меня на тот свет. Плетусь через силу. Хватаюсь за ветви, подпираюсь винтовкой и утешаю себя только тем, что и в прежние времена тоже были страдальцы, вроде меня: