- Если все это так, - сказал Сало, - тогда вам там действительно прекрасно.
- В том-то все и дело, что ничего прекрасного нет, там ужасно воняет.
- Это чем же?
- Не знаю. Должно быть, серой или каким-нибудь подземным газом, но только невозможно воняет. И такая духота, что в безветренную погоду огонь не горит, а если глубже зайти, свеча гаснет и дальше можно идти только с электрическим фонарем. И голова начинает болеть. Но куда же денешься в дождь или при такой вот оказии, тут уж поневоле приходится терпеть.
Сало хотел было что-то сказать, да прикусил язык и смолчал. Вспомнил, что ему надо срочно перевести воду, но на самом деле это был удобный предлог справиться с волнением. Он заодно ополоснул руки, смочил глаза и шею, остужаясь. Утомился, бедняга, каждое слово стеречь и выкручиваться. Наконец вернулся ко мне:
- Когда тебе доктора привести?
- Пусть обождет немного, я дам знать, когда понадобится.
- Уж он заплесневел ждамши.
- И я вот плесневею тут, да ничего.
- А мне понравилось, что вы Треуса проучили. Получил наконец по заслугам, да видит бог, вы его и так долго терпели.
- Я бы его и дольше терпел, да Дьявол не давал…
- Треус то же самое говорит: от тебя, мол, он целехонек ушел, а вот чернявый, тот, что за сливой стоял, пригвоздил-таки его своей пулей к земле. Винтовка у него длиннющая, говорит, он такой сроду не видывал. Молодец этот черный, и винтовка его длиннющая не подкачала! За это дело вас сейчас многие благословляют!
- А кое-кто собирается наказать.
- Это кто же?
- Иван Видрич и Байо. Нам не положено в людей стрелять.
- Треус дрянной человек, ты так Ивану и передай. Пусть придет, я подтвержу, если он не верит. За этим Треусом еще комиты в прошлой войне охотились - собирались его прихлопнуть. Он вдовье грабил, беззащитных сирот да немощных обирал, а всех собак на комитов вешали. Однажды сам Сайко Доселич приходил сюда по его душу - это когда он на швабскую засаду нарвался и едва ноги унес. Потом Треус бежал от комитов через Рибань в Сеницу. Говорили, будто бы он там мусульманство принял. Я-то думаю, что это сущая правда. Треус и сейчас за кусок мяса какую хочешь веру примет. Больно нужна ему какая-то там вера и тому подобные глупости!…
- Сейчас так многие думают.
- Факт, прямо-таки удивительно. И к чему все это приведет?
- К товарно-денежному производству. Так ты, значит, письмо-то береги, смотри не оброни.
- Не оброню, надежно спрятано. - И он нащупал письмо за пазухой. - Не бойся!
- За себя-то я не боюсь. Только бы вам не напортить, если это письмецо попадется кому-нибудь в руки.
И я ушел, утомленный этим разговором. Он оседлал ограду, провожает меня взглядом. Смотрит, прислушивается к журчанию воды, вертит головой, ища меня глазами, и раздумывает, стоит ли мне верить. Старая лиса, может быть, он с самого начала мне не верил. А письмо за пазухой жжет его, и он беспокойно чешется. Угрюмое копание в картофельной ботве теперь нисколько не привлекает его, очень уж медленно она растет, чертовски медленно, больше сохнет, чем растет, за сто лет заработаешь девяносто грошей, да и нет в ней того блеску, что в деньгах и медалях. Зайдя за деревья, я вернулся назад посмотреть, как он в одиночестве качает головой. Залетела к нему в ухо маленькая мушка и своим жужжанием заглушает те остатки благоразумия, которые называются совестью. Да у него эти мушки и раньше водились, а теперь расплодилось их видимо-невидимо, и они съедают его заживо. Сало снова побрел на делянку, тяпает для вида, звенит мотыгой, наткнувшись на камень, и вертится, точно на вертеле. Но я ничуть не раскаиваюсь, что обрек его на эти муки; за ним следом я подвергну испытанию следующих; кто не устоит, того и жалеть не стоит; тот же, кто с честью выдержит испытание, только крепче будет.