- Долго же ты пропадал, - промолвила она, - видно, вилы далеко затащили.
- Не вилы, а дела.
- Дела всегда найдутся, не нашлась ли женщина другая?
- Я ее и не искал. И не собираюсь, покуда ты у меня есть.
- Я для тебя временная - пришел и ушел.
- Не совсем так. Весь мир временный, даже горы. Когда камень с кручи скатится, он уж назад не воротится, а мы привязчивые, вечно нас на старое место тянет. Ну чего ты упираешься, все равно не вырвешься от меня!… Тебе и, самой того же хочется, признайся, хочется!
- Постой, - сказала она, отстраняя мою руку. - Здесь нельзя!
- Это почему?
- Здесь их дом.
- Ну и наплевать! А я здесь хочу, посмотрим, как это в ихнем доме получается.
Если все силы мира, несмотря на мое отчаянное сопротивление, сговорились ввергнуть меня в пучину греха, пусть он по крайней мере свершится там, где будет выглядеть всего греховней! Выбрав из чувства протеста это гнездо собственности, я и сам не знаю, чего хочу - оскорбить ли его или отомстить за себя? Но я должен остаться здесь, под этим кровом, в запахе шерсти и молока, слышать скрип досок и дробный стук трясущихся бревен и знать, что испуганные коровы прислушиваются к нам в загоне, перестав жевать свою жвачку. Достаточно того, что эта собственность дает доходы, обеспечивающие им существование, и было бы слишком несправедливо, если б она к тому же охраняла их честь. Потом мы найдем с ней другие места: у реки, поющей о вечности, в лесу меж двумя слоями листвы - опавшей и той, что собирается опасть и сберечь для нас воспоминания. И непременно под березой, и под одиноким дичком, и на горе, с которой открывается широкий вид, и под стогами, хранящими запах сенокоса, и на подстилке из моха, где-нибудь на скале, озаренной луной. Что ни новое пристанище, то новые ощущения. И новые откровения природы и земли, за которую столько крови нами пролито. И, блеснув нам новой гранью, эта наша земля снова становится нам бесконечно любимой, любимой…
И нет больше мыслей, нет сознания, нет меня, лишь пляшет над темными долами синий огонь в безумной жажде слиться с ними воедино и, обратившись дымом, вознестись к небесам.
- Какой же ты, - заметила она с укором, когда дыхание снова вернулось к ней. - Какой же ты!
- А что, похож я на дьявола?
- Иной раз еще похлеще. Но какая разница, мне все равно хорошо с тобой.
- Тебе и раньше было хорошо, так что это не только со мной.
- Оставь это, ты ведь знал…
- Что я знал?
- Что я не девочка.
Знал, ну и что ж? Значит, надо было смыться, а ее тут бросить на произвол какому-то прохвосту? А кому от этого было бы лучше? Ни мне, ни ей; ни даже ему, ее мужу, но он сам кругом виноват. Нечего было и жениться глядючи на войну и бросать молодую жену. И ведь надо же быть таким подлецом, чтобы выбрать именно ее за ее красоту, нагло воспользовавшись при этом своим преимуществом единственного хозяйского сынка. А когда началась вся эта заваруха, дать, как бабе, увести себя в плен. Рискуй, беги, у тебя для этого гораздо больше причин, чем у тех, которые сумели выбраться оттуда. А не хотел рисковать - дело твое! Валяйся теперь на соломенной трухе и гадай, кто виноват. И все-таки мне его жаль, хотя, казалось бы, и не за что его жалеть. Предположим, сбежит он из лагеря. Что хорошего ждет его здесь? Опять постылая винтовка, и непременная борода, и братание с итальянцами по харчевням, и страх и позор, и тщетные попытки откупиться от страха деньгами, и залить позор вином …
- Меня в сон клонит, - сказал я наконец. - Пора идти.
- Что так скоро? Спи, я тебя постерегу.
- Я тут не засну - так и буду всю ночь прислушиваться. Да и душно в доме.