- Давай на луг выйдем вместе. Хочешь?
- Хочу, только тебе холодно будет.
- Я постель постелю, надо же тебе хоть разок в постели выспаться.
- А вдруг да я в постели как раз и не выдержу испытания?
- Ничего, я тебе заранее все прощаю.
Загорелось ей сегодня поухаживать за мной.
Вытащила из дому простыни и одеяла, нашла ровный пятачок, стелет. Руки у нее быстрые и ловкие, в темноте мелькают пальцы. В мгновение ока она сняла с меня все, что ей мешало. Вот наконец-то и я мог разглядеть ее всю, и ничего больше не было под звездами, только она - белело, извиваясь, ее тело, мстя за все, что оно пропустило. Вымотала меня, измучила, убаюкала. Во сне я ее потерял, а потом позабыл. Позабыл и себя, как будто бы меня и не было на свете или уже не стало. Ночь и мгла, и тусклый лунный свет струится на желтые листья. Дунай, луга, виноградники, у виноградников брешут псы, сторожа размахивают фонарями. Один из них, подойдя к ограде, вопрошает меня грустным голосом Ивана Видрича: «Ты чего тут делаешь?» - «Небось сам видишь, если не слепой!» - «Кто поручил тебе это задание?» - «Прадед какой-то, а может быть, прапрадед, в темноте-то я не разглядел. Да к тому же не уверен я, что и днем его узнаю». - «Нечего тебе тень на плетень наводить и увиливать от прямого ответа!» - «Он считает, что у него есть особые права». - «Права на что?» - «Задания мне давать …»
Тут я наполовину проснулся. Вернее, приоткрыл краешек глаза - посмотреть, сон ли это. Похоже на сон, сон потревоженной и предостерегающей совести. Пусть-ка она лучше оставит меня в покое. И проваливает подобру-поздорову: я не хочу просыпаться!… Пора наконец и мне отдохнуть в постели в объятиях двух белых рук, которые сплелись вокруг меня во мраке, как бы присваивая и защищая. Не хочу просыпаться, никогда не проснусь. Зачем просыпаться? … Если жизнь - это поле с расставленными силками, не лучше ли мне тогда остаться здесь, пожертвовав и тем и другим. Тут мне прекрасно - в стране обнаженного детства, которое ничего не ведает ни о себе, ни о мире и, тихо посмеиваясь, неслышно дышит на дне просторной люльки для близнецов. Люлька стоит не на земле, земля уплыла куда-то вниз, ее не различишь. И катун «Тополь», ничем не примечательное местечко, доступное всякому, кому взбредет в голову посетить его, превратился в его призрачный двойник по ту сторону Лелейской горы. Раскачиваясь подобно качелям, он парит между небом и землей.
Чуть покачиваясь, мы летим у самого неба вдоль звездной стремнины, мимо тихих плавней. Но, подхваченные внезапным порывом, качели раскачиваются все сильней, обрываются и падают, падают вниз …
- Тебе не спится, Ладо. Ты и во сне все мечешься, - сказала Неда.
- А я и сам не знаю, как я сплю, мне ведь некому сказать об этом.
- А что, если мне пойти с тобой, Ладо? Я буду караулить твой сон, и мы всегда будем вместе.
- Тогда уж нас не будет так сильно тянуть друг к другу, как теперь.
- А мне и не хочется, чтобы тянуло. Мне бы только быть всегда с тобой.
- Тебе, наверное, что-нибудь приснилось. Проснись скорее.
- Я и так не сплю и все прекрасно понимаю. У меня ребенок будет от тебя. Ну что ты так уставился на меня? Попалась я, теперь уж ничего не поделаешь!
- Как так? - рявкнул я и вскочил на ноги.
Она приложила голову к моей груди и слушала, как бьется мое сердце, она и плачет, и смеется, и слезы сменяются смехом. Едва успокоилась. Нет, она ни в чем не раскаивается и не видит в этом ничего зазорного. Так часто бывает. И нисколько не стыдится, а даже рада, что так случилось. С мужем она прожила целых два года, а детей все не было. Значит, тут что-то было не так, как надо, вернее, все было не так, как надо. Свекровь попрекала ее этим и перед всеми обзывала пустоцветом и яловой овцой. Она хотела допечь ее своими насмешками, и согнать со двора, и женить своего сына на ком-ни-будь другом, и заиметь внучат. Еще бы, единственный сынок, он должен род продлить, чтоб не разграбила добро стая голодных родственников. И выгнали бы ее из дому, да война помешала; и оставили Неду, потому что некому было за скотом ухаживать. И вот наконец выяснилось, кто пустоцвет и в ком вся загвоздка: долго она таилась и терпела, нет больше ее моченьки…
И у меня тоже нет больше сил слушать эту исповедь.
Все дороги завалены обломками, смята любовь, все растоптано беспощадной войной, война ворвалась в жилища,, на мирные поля, война идет на земле и под землей. Тут уж поневоле растеряешься. Куда податься, что делать? А у тебя под боком тоже ведется ожесточенная война, исконная война, о которой ты никогда не догадывался; в ней без твоего ведома тебе отведена та роль, о которой ты не имеешь ни малейшего понятия. В домашнюю войну между Недой и ее свекровью оказался втянутым и я: мне предназначено было сыграть в ней роль самца и рассудить, кто прав, кто виноват. Может быть, они до сих пор втихую помирают со смеху, вспоминая, с каким огнем сыграл я эту роль. Но после драки кулаками не машут! Как бы там ни было, но мой ребенок - во всяком случае, наполовину мой - намеревается появиться на свет божий, плакать, жить и все такое прочее. Я еще не знаю, что о нем и подумать, все так смутно у меня в голове. А тихий голос уговаривает меня - пусть родится, дабы не переводились на земле голодранцы и бесшабашные балагуры, дабы луженые глотки неуемных Тайовичей и впредь вносили огневой задор в угрюмые драки будущего… Но сердце внезапно сжимается болью: там, на лугах, покрытых чемерицей и полынью, его поджидают тернии и камни…