С запада, петляя по отрогам гор, движется караван итальянских грузовиков, поднимая облака пыли на шоссе, проходящее через старую Брезу. Неразрывной цепью следуя друг за другом, машины подпрыгивают на ухабах, раскачиваются и подталкивают под зад передних. И так каждое утро, отравляя своим появлением наступающий день и утверждая существующий порядок вещей, немыслимый без этого потока машин, ползущего по шоссе. Он представляет собой единственную нить, связывающую местный гарнизон с Римом через море, Драч, Скадар, извивающуюся, пульсирующую жилку высшей силы, что попирает и властвует, безобразно растекаясь по лику земли в тщетных потугах скрыть свое неуклонное и бесславное одряхление. Одни караваны доставляют провиант и снаряжение заброшенной в эту дыру дивизии, которая с осени бездельничает, прилежно унавоживая земли и воды Лелейских долин; другие тянут мешки с мукой и боеприпасы для четников, предохраняющих деморализованное войско от окончательного разложения. Транспорт делает частые остановки, подолгу отдыхает, еле ползет по дорогам - то ли от непосильной тяжести, то ли в страхе перед мрачными безднами, куда не сегодня-завтра предстоит ему сорваться.
И в лучшие времена не отличавшаяся изысканной красотой, теперь итальянская техника издали выдавала очевидную бедственность своего положения. При ближайшем же рассмотрении об этом все кричало. Кричали заезженные .машины, залатанные, зачиненные, разболтанные, изношенные; они дымили и протекали, взывая к милосердию. Облезшая краска, обшарпанные покрышки, изодранный в клочья брезент, хлопавший сзади и полоскавшийся по ветру, точно протяжный вопль нищего, облетевший полмира. Шоферы спешили использовать любой предлог для остановки и, меняя бензин на ракию, тешились несбыточной мечтой обзавестись когда-нибудь хозяйством и открыть свою торговлю. Солдаты выскакивали, норовя поймать кошку, выпросить яйцо или вырвать из огорода куст картошки и, не обив земли, засунуть ее в штаны. Застигнутые кем-нибудь за этим занятием, они при первом же окрике стаскивали с себя портки и, присев где попало, пускали в ход ядовитые газы, подобно вонючим хорькам. Измотанные бесконечными переездами, измученные страхом и тоской, в обтрепанной униформе, с оружием, траченным ржавчиной… Это уже не армия - да она никогда таковой и не была, - это понурое скопище страдающих людей, которые отчаялись выбраться из этой заварухи.
Наконец солдаты собрались, втиснулись в машины и со вздохами тронулись. После них остались масляные лужи и пустое шоссе. Теперь можно было перейти на ту сторону: никто меня не остановит, никто не окрикнет. В один прекрасный день шоссе станет совсем свободным, и днем и ночью, ибо время одинаково безжалостно как к нам, так и к нашим врагам. До сих пор явное численное превосходство противника внушало мне мысль о том, что время против них бессильно, но когда-нибудь они точно так же подумают про нас, убедившись в том, что наш костяк крепче. И может быть, именно благодаря этому крепкому костяку я доживу до того дня, когда увижу своими глазами совершенно свободную ленту шоссе и это меня ничуть не удивит. Что может помешать осуществлению этой заветной мечты? До снега еще далеко - впереди у меня добрая половина лета и целая дождливая осень, а пока что у меня есть хлеб, нехоженые тропы и, кроме того, женщина … Хотя, говоря откровенно, мне так и не удалось разглядеть ее хорошенько, как, впрочем, и ей меня. Мы с ней встречались только ночью, при отблесках огня, догорающего в очаге, да под звездами, а днем так и не пришлось нам встретиться ни разу. Уж такая, наверное, наша судьба - видеться по ночам, чтобы наша грешная ночная любовь так и осталась незримой мечтой где-то на грани между действительностью и сном.
Но мне достаточно знать и того, что с ней мне хорошо, а без нее мне плохо. Когда я слишком долго не вижусь с ней, на меня нападает тоска и страх и я лишаюсь аппетита, курю без удовольствия и, одолеваемый глупыми мыслями, не вижу никакого смысла в своем бездарном и пресном существовании.