Я встал на колени и попробовал разогнуться, думая, что так мне будет легче. Ничего подобного. Я расставил ноги, стараясь не тревожить рану, но каждый шаг причинял мне острую боль и заносил куда-то влево. Передвигаясь мелкими шажками, я неловко крался бочком вдоль жирно блестящей борозды крови, вьющейся среди камней. Не доверяя своим глазам, я нагибался и трогал эту липкую полосу и размазывал по ладони и чувствовал радостное удовлетворение от того, что это была кровь, его кровь. Я доковылял до края ямы, вытянул руку с лучиной, и первое, что бросилось мне в глаза, были его ноги в огромных опанках. Ноги торчали вверху, тогда как голова свешивалась в яму, как бы прислушиваясь к пульсу подземных водопадов. Я окрикнул его - он не шелохнулся. Дал ногой под дых - он не противился. Сел ему на спину, схватившись за шею: он дрогнул и выдохнул воздух. Я осветил его упавшую в яму голову - рана разверзла свои уста, в глубине ее белели раздробленные кости. Я поднялся на ноги и стоял над ним, дрожа всем телом и вспоминая старую игру пастухов: «Тут мертвец. Игре конец. Мы на Вилином кладбище похороним мертвеца…»
В былые времена глухоманские девчата, приставленные к овцам, и знать не знали, где и какое оно из себя, это Вилино кладбище. Они воображали, будто бы Вилино кладбище находится на облаке, а не то на какой-нибудь поднебесной вершине, там, куда живым людям путь заказан.. Взрослые могли мне сообщить по этому поводу не многим больше, чем пастушки, даже и такие мудрецы, как лесорубы и гусляры. Одни высказывали самые невероятные предположения насчет того, что в горах есть такое кладбище, где закопаны заблудившиеся охотники и преступники, над которыми чудесный промысел совершил справедливое возмездие; другие же мрачнели при одном упоминании про Вилино кладбище, считавшееся как бы запретной темой. Так и не удалось мне узнать, является ли этот вопрос нескромным или неприличным и кому он приносит несчастье - тому ли, кто спрашивает, или тому, кто отвечает. Наконец я и вовсе перестал интересоваться Вилиным кладбищем и вскоре позабыл про него. А про себя решил, что скорее всего это место древнего захоронения дославянского или валашского происхождения, затерявшееся где-то возле Вилиной воды или Вилиного кола, и решил при случае непременно туда завернуть и посмотреть, не осталось ли там каких-нибудь следов древнего погоста. Но в данный момент для меня этимологические байки не имеют сколько-нибудь существенного значения, гораздо существенней сейчас для меня сознание того, что в один прекрасный день и мне тоже выпала честь сыграть роль чудесного промысла, свершившего справедливое возмездие …
Лучина догорела и погасла, оставив на память о себе струйки дыма и запах сосновой смолы. По всем правилам мне бы следовало поднять руку, вытащить из ранца другую лучину, затем спичку, долго мучиться, разжигая ее, потом искать потерянный пистолет и тащиться с ним по темному лесу и карабкаться по тропинкам, с горы на гору - словом, делать сто разных дел, которые невозможно переделать, а потому я предпочитаю их вовсе не начинать. К чему затевать всю эту обременительную возню, когда можно мирно лежать в темноте над котловиной рядом с мертвецом, подремывая на лаврах каменистого ложа, любуясь звездами, виднеющимися в расселине, и прислушиваясь к подземным водопадам, давно уже пересохшим? Не сон, а усталость, непреодолимая слабость сморили меня, как страшный кошмар. Тело мое стало тяжелее свинца; должно быть, камням, на которых я лежал, тяжело было выдерживать его; сырость и холодное равнодушие пронизывали меня до мозга костей, и я с полнейшим безразличием относился к попыткам мертвеца стащить меня то за ноги, то за руки куда-то вниз, в пучину темноты. Возможно, это он меня пытается достать из-под земли, рассуждал я про себя, с намерением удержать тут до прихода карателей; надо бы чем-нибудь откупиться от него пулей, или опанком с ноги, или пуговицей, или прядью волос …
Я вытащил спичку, примету новой эры Люцифера, и кинул ее покойнику. Это придало мне силы. Теперь можно было приподняться к встать. Я зажег новую лучину и пошел, покачиваясь и обходя камни. В голове моей крепко засела мысль - забрать с собой его пистолет; я с трудом отыскал его, весь облепленный грязью, словно его потеряли год назад, и кое-как выбрался из пещеры на вольный воздух, но и воздух не освежил меня. У меня ныли зубы, болело ниже живота, болела поясница - болело все, до чего бы я ни дотронулся; я внимательно ощупал себя руками, жалея, что у меня так мало рук. Выйдя на дорогу, я намочил в луже тряпку и, обвязавшись ей, почувствовал некоторое облегчение. На дороге, ведущей в катун, раздались голоса, преимущественно женские, и вскоре на ней показалась группа людей с лучинами и головешками; они приближались ко мне, часто останавливаясь, аукая и прислушиваясь, должно быть, искали отбившегося от стада борова. Наверное, это Неда подняла их на поиски; уж больно она торопится, могла бы немного и повременить - я был теперь уверен, что все мои невзгоды так или иначе исходят от нее. Люди подошли к большой пещере, остановились, и кто-то, вполне возможно, что как раз Кривой, заорал во все горло: