Настал наш черный час, что и говорить, давно уж настал; пора бы уж и миновать этому черному часу, ведь все когда-нибудь минует, но он не желает уходить.
Я оглядел собравшихся: кому из нас теперь черед? Кому первому споют они эту песенку? … И вспомнилась мне перестрелка в долине и хриплый голос, которым Нико Сайков сказал: «Это на Рамовичей напали!»
- А где же Рамовичи, - спросил я Байо. - Я что-то никого из них не вижу.
- И не увидишь, с ними все кончено.
- Как, они что же, погибли?
- Если бы погибли. Рамовичи в плену. Один Петар ушел неизвестно куда, наши до сих пор не могут его найти. Вот что происходит, когда люди утрачивают бдительность: они позволили взять себя в мешок.
- Может быть, их еще не расстреляют, - проговорил я, ища хоть какое-то утешение.
- Если их и оставят в живых, так только для того, чтобы приманить других.
- Никого другого они не приманят, ни у кого больше нет таких надежных тылов.
В действительности у Рамовичей тылы оказались тоже ненадежными. Рамовичей выдал один родственник, пользовавшийся их абсолютным доверием. Этот человек нашел для них убежище, снабжал продуктами, предупреждал о выходе очередной карательной экспедиции и сообщал ее маршрут, а сам у них за спиной связался с Юзбашичем да еще добился от него обещания сохранить им жизнь, когда их задержат. На этот поступок он пошел не из-за денег, а по глубокому убеждению, что только таким образом можно спасти Рамовичей от гибели, которая неминуемо ждет каждого из нас. Теперь все Рамовичи поднялись на выручку своих: просят выдать их на поруки, предлагают выкуп, как бывало во времена турецкого ига; ссылаются на прежние свои заслуги перед четниками и призывают на помощь бранную славу дедов и прадедов столетней давности. Возможно, Рамовичам и удалось бы отстоять своих, но тут взъерепенились Липовляне, эти пьянчуги, жаждущие крови, Гиздичи, Брадаричи, Груичи и Вуколичи и потребовали расправы. У нас тоже, мол, близкие в лесах скрываются, с какой же стати мы их будем травить, когда вы своих норовите вызволить? Если ваши головой не поплатятся, мы наших тоже домой приведем и попробуй только кто-нибудь косо взглянуть на них!
- Слишком долго они в дружбе жили, - заметил я, - пора бы им и поцапаться.
- Не мешало бы им и поцапаться, - заметил Качак.
- Не мешало бы, потому что не известно, кто из них хуже.
- Господи, да они злы на тех и на других, а от злых добра не жди. Если положение окажется безвыходным, Рамовичи отступятся от своих.
- Не в их обычае отступаться.
- Это верно, но сейчас они сильно сдали: все, что было у них лучшего, угнано в лагеря.
- Неужели же мы не могли бы им чем-нибудь помочь?
- Ты что! Они тотчас же узнают наш почерк.
Конечно узнают, как это я сразу не подумал об этом. Натасканным ищейкам из полиции и овры не впервой узнавать наш почерк даже там, где им и не пахнет. Достаточно кому-нибудь из них намекнуть, что ему, дескать, показалось, что мы тут замешаны, как все побросают свои непосредственные дела и, объединившись, двинутся на нас. У нас связаны руки. Не поможет нам и то, что мы сошлись здесь из разных краев: из Проклятых гор, и Лелеи верхней, и из Дырявых выселок. Ничто не поможет нам - ни храбрость, ни ум. Мы ничего не можем сделать или даже просто попытаться сделать из боязни им же навредить. Но мне надоело терзаться своей беспомощностью вместе со всеми, я предпочитаю терзать упреками Рамовичей: вы, мол, сами виноваты, во всем виноваты вы одни! Почему недоглядели, почему доверились неверному? Почему не отбивались, почему не погибли, вместо того чтобы мучить нас этим проклятым ожиданием?
К нам пришел свежий человек, и все разъяснилось. Вчера, когда я думал о Рамовичах и злился, что им ничем нельзя помочь, им уже было все равно. Их тела недвижимо лежали на утрамбованном лугу возле стадиона, на котором цыганские кони выщипали все до последней былинки. Невдалеке от этого лука река делает излучину и каскадом падает вниз. Вырываясь из городской тесноты, оставляя позади бойни, казарму и больницу, Лим в этом месте, испуганный тишиной, завывает, точно собака, в тоскливом предчувствии накликающая смерть. И этим своим воем Лим один от имени всей округи простился с ними. Потом их закопали, но не в братской могиле, как обычно закапывают коммунистов, а в трех раздельных. Пришедший к нам человек сказал, что их похоронили под дичками в стороне от дороги, но какой-то дьявольский голос шепчет мне, что они еще живы. Стоит подумать о чем-то постороннем или забытом, прислушиваясь к оживленным разговорам, как Рамовичи оживают, встают из могил и незаметно приближаются к нам, останавливаясь за тем вон кустом, который треплет ветер.