Вышестоящие товарищи тоже давно уже от нас отказались и даже глаз к нам не кажут. Все сумели устроиться, только мы неизвестно зачем скитаемся по горам. А с нами - голод, вши, чесотка, обмороженные конечности, лохмотья, дожди. Составив тайный заговор против нас, они играют с нами всякие шутки. Да и сами мы в мечтах взлетаем высоко, а как посмотрим вокруг - до чего же мы низко пали. Наши книги истлели; газет у нас больше нет, и мы постепенно забываем, что они когда-то выходили. Наши разговоры о свободе напоминают древние пророчества, над которыми даже дети смеются. Наши песни исказили и теперь поют их шиворот-навыворот. Несчастные, немытые, мы клянчим милостыню, и жалкие крохи, выпрошенные нами, отравлены унижением. Некоторые с тоски забились в норы, забились, как хорьки, и вылезают оттуда только тогда, когда их выгонит голод. Если кто-нибудь и протянет нам иной раз кусок хлеба или миску крапивной баланды, так только из жалости; а взяв протянутое, мы не знаем, кого надо больше жалеть: себя за то, что докатились мы до этой черты, или того, кто дал, трепеща от одной только мысли, что его благодеяние выплывет наружу.
Но Байо о таких вещах не желает задумываться. Он поглощен досадным инцидентом, происшедшим в Дырявых выселках:
- Ты можешь этому поверить?
- Могу и не такому. Всякие бывают случаи.
- Но только не это, нет! Чтобы два месяца бок о бок с ними жил четнический шпион, ходил с ними, спал с ними и они не разоблачили его! Он мог их всех перерезать, но ему нужно было открыть их связи… Где были ваши глаза? Почему вы не справились о нем в той роте, откуда он пришел?
- Из всей роты выжил он один, - доказывал Войо, - кого же спрашивать?
- Значит, он и обработал их. Это вам в голову не пришло!
- Да мы смотрим - голодранец пришел, голодный, бедняга, словом.
- Ну так нам и надо, раз мы принимаем к себе всякий сброд!
- А нам и выбирать-то не из кого, сейчас не тот народ, что прошлым летом был, такого уж нет, потеряли мы такой-то народ.
Только Иван не согласен с тем, что мы потеряли народ. По его выходит, что это невозможно и что народ как был, так и будет за нас. Ого! Вот это уже что-то новенькое. Изумленные взоры всех присутствующих, в том числе и Байо, обращаются к оратору. Случись, например, мне ляпнуть что-нибудь в таком духе, я бы сгорел со стыда, но Ивану хоть бы что. Он не спеша разматывает перед нами клубок своей мысли: в каждом селении осталось-де не менее десятка наших семейств, которые при всем своем желании не могут перейти на сторону наших противников. Им не дают перейти, ибо таков общественный строй, против которого мы боремся, строй, где непременно должен быть угнетенный класс, необходимый для господства других. У каждого есть свояки, кумовья, родственники и приятели в домах замужних дочерей. Они ещё боятся помогать нашим, но совесть гложет их, мучает раскаяние, и в недалеком будущем они постараются загладить свою вину перед нами…
Искусно и тонко плетет он свою пряжу. Будь мы здесь чужими, мы бы, пожалуй, поверили ему.
Многие, продолжает Иван, исключительно с голода, ради спасения детей от голодной смерти, за ничтожную меру муки и соли, полученную от итальянцев, временно перешли на ту сторону. А минует голод, и они снова вернутся к нам. Некоторые уже пошли на попятный: собирают боеприпасы, переводят через мосты людей без пропусков. Не забудьте и другое: наш народ с его вздорным нравом и в хорошие времена не отличался единодушием, а уж в плохие этого от него тем паче не дождешься. Среди заядлых четников все громче звучат разочарованные голоса: одни считают себя обойденными чинами, другие - и вовсе обманутыми. Но все же большинство составляют те, кто слепо идет за горнистом по известной пословице: «Куда все турки, туда и босой Хасан»; но когда горнист, то есть армия, будет нашим, когда вернется из Боснии хоть одна наша бригада, большинство снова будет за нас. А до тех пор мы, подобно семенам, подобно дрожжам, необходимым для огромной народной квашни, должны отсиживаться в убежищах и пещерах.