Приятное ощущение победы начало уже было кривить мое лицо в улыбку. Но улыбка вытянулась на полпути, внезапно сменившись унынием: какие глупые выдумки!… В лесу нет ни души, иначе они не дали бы мне и двух минут на то, чтобы корчить из себя героя и победителя … Я повернул назад за шапкой и ранцем; руки у меня трясутся, сердце бьется и в каждой тени, в каждом дереве чудятся вооруженные люди. Брошенные вещи, дожидались меня на том самом месте, печальные в своей безответной преданности. Вот так же печальны будут они и тогда, когда кто-нибудь прикончит меня и присвоит эти вещи себе. И запретить, чтобы кто-то другой забрал их себе, так же невозможно, как невозможно запретить брать замуж вдов или захватывать пустующие земли. Ну и пусть забирает, решил я, они не принесут новому владельцу счастья! Подумаешь, какое добро! Старый, обтрепанный хлам, да к тому же еще и невезучий, он и мне-то давно уже до смерти надоел. Таскаешься с ним по горам и долам, как безумная мать с мертвым младенцем, забудешь где-нибудь и снова возвращаешься к нему, сам не зная зачем и не понимая, до каких пор все это будет продолжаться…
Лесные сумерки прорезали узкие полосы света, они беспокойно метались и ползали по земле, явно сговорившись с ящерицами, которые шмыгали из-под ног, расшатывая хрупкое здание покоя, воздвигнутое мной с таким трудом. Надо мной чуть приметно колышутся ветви, неподвижно застыла листва, а внизу не прекращается безмолвная возня, яростная схватка невидимых противников. Вот, спасаясь от преследования, под мой ранец забилась ящерица, от сильных толчков ее сердца сотрясаются мои пожитки. Я закинул ранец за плечи, ящерица шарахнулась в кусты и затаилась. Дьявольское какое-то место, подумал я и полез в гору. Лес окружал меня со всех сторон, но раньше я не замечал, что лес так похож на решетку. Высокие деревья - вертикальные столбы, а ветви - поперечные прутья, и нет этой решетке ни конца ни края. Моя свобода и воля - всего лишь заблуждение, на самом деле я в ловушке, как и все другие, и данная мне отсрочка - вопрос дня или часа.
Время от времени на моем пути попадаются поляны, но и поляны - это еще тоже не свобода, а внутренний двор тюрьмы, обнесенный решеткой. Обычно здесь приводят в исполнение приговор, и на этих внутренних двориках появляются безвестные могилы; поэтому я на них не выхожу. На одной опушке я присел отдохнуть и принялся для забавы рассматривать чертеж той самой поливалки, которая призвана изменить соотношение социальных сил. Смотрю и не узнаю свой собственный чертеж, как будто бы черт подсунул мне чью-то невразумительную мазню. Разумеется, все это вздор, но мне так и чудится, будто дьявол вынул душу из моего изобретения - то главное, что воодушевляло в нем меня, - и уволок ее неизвестно куда. Успокойся, говорю я себе, не о чем жалеть. Твоя выдумка не стоит выеденного яйца. Да и могло ли быть иначе? Мы унаследовали от древних греков презрение к мелочной и сомнительной практике, а у Запада - презрение к пустой теории, и посему мы давно уже не в состоянии создать что-нибудь путное. Возможно, в этом скрывается одна из причин, толкнувшая нас на революцию, ибо революция для нас - единственная надежда вытащить телегу из болота…
Я смял бумажку с чертежом, но не удовольствовался этим. Разодрал ее в клочки, а обрывки закопал под кустом - словом, совершил настоящий похоронный обряд. Потом обхватил руками голову и ощупал ее всю - волосы, рану. Моя ли это дурная голова? Моя, и, признаться, ничуть не изменившаяся за последнее время. Ей не впервой фантазировать и предаваться суеверным выдумкам. Но не заботясь о прошлом, я с ужасом думал о том, какие новые сюрпризы готовит она мне в будущем. И ни одна живая душа не может мне сказать, давно ли я свихнулся и далеко ли это зашло. И никто не скажет «добрый день» и никто не спросит, чего я тут дожидаюсь. Один с утра до ночи, а те, кто встречался мне на этих днях, подозрительно поглядывали на меня и озабоченно качали головами. Караульные, охранявшие мост, казалось, сознательно пропустили меня прошлой ночью, а может быть, позапрошлой или вообще когда-то давным-давно. И тот патруль, и люди, которые шли на мельницу, - может быть все они чувствовали и знали о моем присутствии, но не хотели связываться или вступать в разговоры с нечистой силой, которую я теперь тут представляю.
Новая волна панического страха охватила ящериц - с деревьев посыпалась сухая листва, хрустнули мелкие ветки, ящерицы кинулись врассыпную. Вот треснула ветка потолще, обломившись под тяжестью гада больше метра длиной и тяжелее теленка. Прильнув к земле, я напряженно смотрю в квадрат тюремной решетки и привожу винтовку в боевую готовность. Вдруг из-за дерева появляется женщина в вязаной юбке до колен - длина ее наряда диктовалась отнюдь не модой, а крайней нуждой - и тут же исчезает. За ней вторая, ищет грибы или травку-змеевик, а может быть, пропавшую лошаденку. Хорошо, что они обошли меня стороной и не заметили моего безумного вида. Та, что шла последней, поцарапалась или кто-то ее укусил, и она, задрав юбку, стала чесаться. Захваченный этим зрелищем, я слишком поздно обнаружил приближение третьей женщины, которую нелегкая несла прямиком на меня. Не на шутку взволнованный этим бабьим нашествием, я расчесал пятерней свою бороду и прислонился спиной к дереву. Увидев меня, бабонька побледнела и застыла на месте, выдохнув сдавленным голосом: