- Ради ребенка убирайся, дура! Катись с ним отсюда! Ты что, погубить его хочешь?!
- И ему тоже жизнь не нужна, если он один как перст останется.
- Не один, а с тобой, идиотка! Уж не хочешь ли ты, чтобы меня тут из-за тебя живьем схватили? Уж не снюхалась ли ты с ними?
Она молчит как каменная и ни с места. Может быть, и в самом деле снюхалась, мелькнуло у меня в уме, все подстроено, согласовано и осуществляется в точном соответствии с заранее намеченной программой?
Но стоило мне глянуть на нее, как мне захотелось треснуть себя кулаком. Как я только мог подумать про нее такое? Я перемахнул через ограду и плюхнулся в мокрую траву. Отныне я не коммунист и не борец за свободу, отныне я всего лишь ворох тряпья, напоминающий рухнувшее пугало. Удивительно, что они до сих пор не открыли по мне огонь. Удивительно, что никто не крикнул из домов Вуколичей, только река лопочет жалобно да лает собака, но я готов поклясться, что это не собака, а кто-нибудь из Вуколичей собачьим лаем подает условный знак: вон он перед домом, притаился в траве, а ну-ка всыпьте ему горяченьких!… Положение у меня незавидное: я лежу ничком на животе и почти ничего не вижу. Я же им открыт со всех сторон, и вполне возможно, они давно уже увидели меня и нарочно тянут, желая дальше помучить. И я пожалел, что выпрыгнул из дома, и злюсь на Иву за то, что она не смогла удержать меня, и руки у меня трясутся от бешенства и раскаяния. В глазах мутится, мешая видеть то малое пространство, которое может охватить мой взгляд.
В то время как на Карадже все еще продолжалось буйное веселье и не смолкали песни, из лесочка над нашим домом до меня доходил приглушенный шепот.
Собака умолкла, видимо высказав все, что хотела, и только река настойчиво взывала: подайте его мне, да столкните же его сюда!.. . Прямо под дорогой, в каких-нибудь десяти шагах от меня, рос ореховый куст - не бог весть какой заслон для обороны, но все же лучше, чем ничего.
Я прополз расстояние, отделяющее меня от куста, и схватился за ветку, подобно утопающему, который вылезает из мутного потока. Под прикрытием куста я перемахнул через тропу. Задыхаясь больше от страха, чем от физического напряжения, я сел отдышаться под первым попавшимся кустом. Немного подальше тоже есть кустарник, я мог бы, наверное, добраться и до леса. Я свернулся под кустом, словно еж, и выставил вперед свою единственную колючку - мою винтовку, - слившись с ней всем телом. Недавний страх отпустил меня, рассеялся или просочился в землю. Улегся внутренний бунт, замолкли во мне голоса потомков и предков, напрягая все свои силы, обратившись в зрение, в слух, в решимость защищаться до последнего вздоха.
С дороги доносится топот многих ног, создающий впечатление большого стада, которое медленно приближается ко мне. Все они обуты в итальянские ботинки, и каждая пара ботинок подбита для вящей прочности гвоздями с большими шляпками. Эта обувь не очень-то подходит для наших дорог, да и скроены ботинки не для нашенских лап - одному они жмут, другому трут; многие прихрамывают. Сквозь листву передо мной мелькают головы: молодые и чубастые и сивые от седины. Вот эти сивые и есть-самые вредные - седина в голову, бес в ребро. Когда дело дойдет до стрельбы, первая моя пуля достанется седому. Они установили перед дверью пулемет, стали Иву звать:
- Эй, кто там у тебя дома есть?
- Я и ребенок, больше никого, - отвечала она.
- Не ври, не ври, еще кое-кто и третий должен быть.
- Если так думаете, подите, поищите его!
- Говори,где он?
- Не мое это дело говорить, да вы мне все равно не поверите.
Дверь распахнута, повалили в дом. Испугали Малого своим криком, и он заплакал. Громыхают по комнатам, хлопают дверьми, садят пули в чердак для страховки; полезли наверх, спустились вниз и страшно воодушевились, обнаружив лестницу в подклеть, но, никого там не найдя, пришли в негодование. Высыпали на двор и брюзжат - пусто, хоть шаром покати, ни тебе ракии, ни жратвы. Шарахнули залпом по курам, вымещая на них свою досаду, и расхохотались, наблюдая за таявшим облачком взлетевших перьев. Ребенок снова расплакался, но им на это наплевать. Я едва сдержался, чтобы не выстрелить, - плач Малого, смешанный с гоготом солдат, окончательно взвинтил мои нервы. Наконец они убрались. Топают ко мне по дороге и галдят, посылая Иве грозные обещания не церемониться с ней в следующий свой приход. Вот они поравнялись со мной. Не будь, кустарника, я непременно узнал бы эти рожи, но в просветах густой листвы передо мной мелькают профили, черные шапки, как бы выхваченные отдельно. Они все шли и шли, и я уж стал побаиваться, что им не будет конца, но в это самое время послышалась иностранная речь и вскоре хвост колонны поглотила темнота.