Мое лицо пылало, и дождевые капли, едва коснувшись кожи, мгновенно испарялись. Впрочем, какое это имеет значение, когда кругом стоит такая божественная тишина и я свободен и цел, не ранен, не переломан, когда все то, что грозило мне, на сей раз меня миновало. В ознаменование счастливого исхода дня я, вероятно, должен был бы каким-то образом выразить свою радость, и я честно собрался это сделать, но не знал как. Человек не может веселиться в одиночестве, не рискуя при этом показаться самому себе сумасшедшим. Может быть, у меня и хватило бы сил доползти до порога дома, но как я теперь посмотрю в глаза Малому? В ком-то веки явился проведать его и какой же подарок принес! Но откуда у меня взяться другому подарку, если я пришел к нему сверху, с Лелейской горы, и обречен повсюду таскать за собой беду? Хватит, больше ни к кому не пойду, по крайней мере к тем, кого люблю, лучше не видеть их совсем. И может быть, не увидеть больше никогда. Страшная слабость овладела мной, и, распростершись на мокрой траве, я считал капли, которые падали мне на лицо и тут же испарялись. Казалось, все те кованые башмаки, которые громыхали на чердаке и топали по нашему двору, прошлись по мне, и они раздавили меня, и я лежал совсем мертвый. А надо мной проносились рваные дождевые облака.
Черная рубка мокрого мрачного леса, пнистого и гулкого, отделяет селение от гор. До гор не более двух часов хода, мне хватило на все четыре. Я плетусь нога за ногу, из просвета в просвет, под градом капель, падающих с деревьев. Глаза мои привыкли к темноте, и мне кажется, что опушка, распахнувшая дверь в луга, выводит меня из ночи в преждевременный рассвет. Посредине луга возвышается скала, вокруг нее пасется черное стадо можжевеловых кустов. Один куст, завидев меня, сорвался с корня и помчался вскачь по лугу; это вывело меня из дремоты: может быть, это не куст, а призрак, обман расстроенного зрения или чувств? Может быть, я все-таки схожу с ума? И все, что еще стоит на своих местах - деревья, леса и горы, - все бросится вот-вот куда-то, обгоняя друг друга? Объятый ужасом, спеша остановить это повальное бегство, я кинулся за первым возмутителем спокойствия. Босой, быстроногий, я нагнал его и замахнулся прикладом, намереваясь раздавить зачинщика этого бегства. Но он словно тень свернулся у моих ног. Трется об ногу мокрой шкурой, и я ощущаю кожей его дыхание и слышу биение его сердца. Он хотел было меня укусить, но трава помешала; хотел напугать, но издал гортанный сиплый скрежет. Ах. да это жалкий грызунок из норки, сообразил наконец я, и не такой уж проворный, и уж совсем не опасный, как мне показалось вначале. Один он, как я, на белом свете, и нет у него ни когтей, ни клыков, ни рогов, ни яда, вечно гонимый, голодный, преследуемый. Все его травят - и люди и волки, и мне ли умножить собой число его преследователей? Мне встречались грызуны и покрупнее, вот на них бы и проявить свой героизм, но тогда я его не проявил. Я предоставил Треусу и дальше терроризировать обездоленных, пьянчуге Мияйло Савовичу шпионить, а желтушному Илие Глашатому изощряться во лжи. И уж если я пощадил этаких злостных вредителей, стыдно было бы мне сгубить беззащитную тварь …
Покуда я предавался размышлениям, зверек собрался с духом и отважно задал деру. Едва различимый в темноте, прильнувший к земле, он озирался в счастливом недоумении, что еще жив. Я помахал ему рукой и засмеялся, а стена леса, окружившая луг, гаркнула мне в ответ громким эхо. Как будто бы кто-то огромный - бог или идиот, от земли и до неба - стоял за этой стеной, все видел и надо всем насмехался.
На этом лугу был когда-то плетень, я его отыскал по памяти в темноте, надергал из него целую охапку хвороста и приволок к скале. В каменной нише, защищенной от ветра, развел костер. Воткнул в землю рогатые сучки и развесил на них сушиться свою одежду. И на мгновение представилось мне, будто я сижу в кругу семьи в каком-то старом доме на берегу Тары, куда меня пустили переночевать. Посмотрел бы кто-нибудь на меня со стороны, как я, голый и бородатый, прыгаю у костра, разглагольствуя со своими собственными штанами, ну и сумасшедший, подумал бы он. Ну и бог с ним, пусть думает, по сути дела, он был бы недалек от истины, возможно, даже ближе, чем я предполагаю. Кроме того, быть сумасшедшим, оказывается, не так уж страшно. Если наш народ и в самом деле разделился на сумасшедших и предателей, как утверждают иные, лучше уж быть среди первых, чем среди вторых. Впрочем, сейчас все эти досужие вымыслы не имеют никакого значения, имеет значение только то, что мне тепло у огня. Я прогрелся до костей и, находясь в состоянии тупого блаженства, приятно убаюкивавшего меня, наблюдал за искрами, которые наподобие рентгеновских лучей проникали в дыры, образовавшиеся на месте прежних заплат.