ОДИН НА ОДИН С ДЬЯВОЛОМ
Дьявол черный, брат мой!
Взъерошенные старикашки, а может быть, старые вороны, смутно различимые в темноте, чесались и чистили перья. Они кряхтели или калякали, коротая время. Они то и дело сбивались, теряя нить рассказа, и принимались плести все сначала, нисколько не утомляя этим своих собеседников, поскольку никто и не думал слушать друг друга. Одни плакались на ревматизм, другие - на годы. Старикашки окружили больного - не для того, конечно, чтобы облегчить его страдания (облегчить их невозможно, да и не нужно), а просто для того, чтобы несчастный не чувствовал себя одиноким в свои предсмертные часы. Они напоминали ему секундантов, явившихся присутствовать на поединке, который должен состояться между безоружным кандидатом в покойники, с одной стороны, и зубастой сукой смертью - с другой. Эта схватка сама по себе не представляет особого интереса, однако секунданты ни за что не хотят допустить, чтобы несчастный умирающий при этом роковом свидании был один, хотя и разрешили ему пребывать в одиночестве всю его предыдущую жизнь. Умирающий находится где-то рядом, но держится скромно, не жалуется и только изредка скрипит зубами, досадуя, что смерть так медлит. Этот подозрительный вселяет в меня невероятную и нелепую мысль о том, что невидимый кандидат в покойники есть не кто иной, как я. Впрочем, теперь я уже ничему не удивляюсь, настолько все перепуталось в моем воспаленном мозгу, измученном жарой и болью трехсот других умирающих, которые вместе со мной испускали дух в лазаретах, болотах и загаженном кустарнике у окопов.
Я успокоился после того, как все они покорились смерти: англичане почти равнодушно, русские - изрыгая проклятия, немцы - рыча и негодуя на судьбу, партизаны - с затаенной и горькой мечтой о мщении. Когда все было кончено, в мире воцарился покой, но и он не предвещал ничего доброго, встревоженный, обезумевший от страха, населенный кровопийцами, которых невозможно истребить, и мертвецами, которых некогда хоронить. Никто не знает, где погребены его покойники: под водой ли, увлекаемые течением, под руинами ли, изглоданные крысами, истерзанные, избитые, с опаленными лицами и выжженными ногтями, обезображенные до такой степени, что их не могла бы признать родная мать. Тот пропал, исчез другой. И про Ладо Тайовича тоже ничего не слыхать, истлели его косточки, да его давно уже и не ищет никто - есть у людей дела и поважнее. На том месте, где я расстался с ним, чернее чернявого Ладо булькал котел с ракией. Набитый доверху перебродившей сливой и опоясанный глиной, котел присел на корточки над огнем, светясь в темноте и попыхивая открытой пастью, из которой валили едкие испарения. Вокруг котла расселись седые вороны - они попивают ракию, чмокают и перебирают мертвецов, поражаясь их количеству.