Наконец ушло и это, померкло, угасло. И ничего не осталось и ничто не пришло. Лишь алая точка боли маячила, мерцая в пустоте, оглашаемой чьими-то хриплыми стонами. Точка отсвечивала то голубым, то красным, дымилась и томила, как вонзенный в тело клинок, как удар топора, застрявшего в костях. Я проснулся и огляделся, - тот, кто нанес мне из мрака удар, давно уже скрылся. Вокруг никого, только боль и ночь да нависшие дождевые облака. Я лежу на крутом склоне, вдавившись затылком в камень, камень сопротивляется, упираясь в землю всеми своими зазубринами, затупившимися от сильного нажима. Я вскочил на ноги. Боже мой, куда же я забрел! Ни леса, ни корчевья, которые я ожидал увидеть вокруг, нет, в действительности я очутился на осыпи, в потоке застывших камней. В голове все спуталось, все смешалось, и невозможно вспомнить, какого черта меня сюда занесло. Впрочем, это не важно. Главное - поскорее выбраться отсюда, пока не хлынул дождь и каменные волны мертвой реки не устремились вниз.
Собирался дождь, и я подался на Прокаженную, поближе к пещере. Пещера на Прокаженной принадлежала некогда Якову Отверженному, больному проказой, умершему где-то в этих местах между балканской и первой мировой войной. Видимо, прокаженные селились тут еще задолго до Якова - название Прокаженная восходит к давним временам и упоминается в старинных указах о разделе монастырских земель. После смерти Якова пещера перешла к комитам, от комитов - к Сайко Доселичу, от Сайко - к его сыну Нико, но никому из них не принесла она счастья. Теперь пещера моя, но памятуя о вредной мушке, что плодится в теплых лужах в особо жаркое лето, меня совсем не тянет внутрь. Дождь зачах на корню. Он побрызгал слегка, но, не нащупав меня, прошел стороной. Те жалкие брызги, которыми он окропил мою гору, я переждал, дремля под буком. Небо перед рассветом очистилось, в наступившей тишине поднималось солнце. Из долины к восходящему светилу длинными белыми духами потянулись испарения, напоминая людей с воздетыми к небу руками, а может быть, войско с поломанными копьями.
Я решил отдохнуть и никуда не ходить. Ни завтра, ни послезавтра - какой смысл плутать по лесам, когда и здесь неплохо. Где-то невдалеке кто-то кружит по лесу, и, хотя я не слышу его шагов, я всем своим существом чувствую его приближение. Я беспокойно озираюсь по сторонам и наконец отыскиваю его взглядом: вот он бредет прихрамывая от дерева к дереву, задумчивый, рассеянный - точь-в-точь пенсионер и, видать, новичок в лесу, высокий такой, в черном городском костюме. И что-то выискивает - должно быть, целебные травы, а может быть, змей - змей ведь тоже целебны. Прежде всего я подумал про Николая Черновольекого - не помню точно, Николай он или Александр, но только имя у него было царское, хотя мы попросту прозвали его Лысым. Лысый преподавал математику, замещал латиниста, никогда не ходил ни в кафе, ни в публичный дом, ни в церковь и все свое время проводил в школе или в своей холостяцкой конуре, где он сам себе готовил пищу и чинил ботинки. У него не было ни родни, ни привязанностей, а была одна только ненависть к коммунизму, да еще, по слухам, какие-то темные связи с полковником Кутеповым.
Лысый не ездил на экскурсии и никогда не ходил в лес. И я не могу себе представить, какая страшная неволя могла загнать его ко мне, в эту глушь … Ах, да ведь Лысый же умер, вспомнил я. Да, да, я совершенно уверен в том, что он умер, - у него похитили из банка все его сбережения и был суд, волокита, огласка. Да, впрочем, это вовсе и не Черновольский, он на него нисколько и не похож - это просто вылитый Ага Видрич из Межи. Был у Аги сын, искусствовед, долгое время проживавший в Париже, и время от времени старик являлся ко мне и просил меня написать его сыну письмецо и адрес: Rue d`Assas, Quatrier Latin. Время от времени старик получал от сына поношенные носильные вещи, черные, как экспонаты упраздненного музея, и, облаченный в эти экспонаты, но босой, так как на его корявые ноги ни в одном музее не нашлось бы подходящей обуви, отправлялся на работу, в поле и на базар. Привык без башмаков ходить, вот босой и в лес забрел. .. Заметив меня, он заволновался и побледнел. Черная одежда старика сначала утратила свой цвет, потом форму. Остался лишь неясный силуэт, но и он оказался деревом, освещенным косым лучом солнца. Потом в один прыжок перескочил к другому дереву и притаился в тени.