— Выходит, она неразборчива. Или выбрала меня по оплошности.
— Русская история не ошибается. Ошибаются цари, вожди, президенты. Русская история безошибочна.
— Значит, ей полюбился мой нос.
На этой встрече, как и на двух предшествующих, Лемнеру предлагали судить о возвышенном. И это было тягостно. Приятнее было вспоминать, как блуждала в небе лиловая точка, ускользая от вертолёта. Как дрожало огромное чёрное тело, набиваемое раскалённым свинцом. Как взлетело, испуганное выстрелом, стадо фламинго. Как на белой женской груди сиял голубой бриллиант.
— Вы попали на русскую качель, Михаил Соломонович. Никому не удавалось с неё соскочить. Но вам, быть может, удастся остановить.
— Я не люблю качелей, Иван Артакович. Предпочитаю карусель.
— Карусель раскручивают Антон Ростиславович Светлов и Анатолий Ефремович Чулаки. Моя же специальность — русская качель. И те, кто на ней оказался, — Иван Артакович говорил голосом, который рождался в глубинах его желудка и напоминал икоту. Это пугало Лемнера, делало разговор дробным и непредсказуемым.
— Что за русская качель, Иван Артакович?
Иван Артакович икнул и прислушался к звуку, излетевшему из желудка. В желудке Ивана Артаковича сидел другой Иван Артакович и подавал внутренний голос. Это затрудняло беседу. Приходилось слушать обоих Иванов Артаковичей, последовательно отвечая тому и другому.
— Россия из века в век шатается туда-сюда. То хочет зваться исконной, домом Богородицы, «Богом сданной». Торит по колдобинам свой «русский путь». То нарекает себя Европой, говорит по-французски, заставляет женщин под юбкой носить трусы. Выбирает «европейский путь». Это шатание дорого обходится русским. Все революции, гонения, сожжение книг, разрушение городов, усекновения глав, ниспровержение основ, оскудение умов, ожесточение сердец, осквернение святынь, опустошение житниц, обмеление рек, иссушение чувств, оскопление родов, обнуление знаний, обожествление зла. Всё это превращение России в мировое чудище, от которого мир хочет избавиться. Это видно теперь, после рокового вторжения на Украину.
Иван Артакович продолжал негромко икать. Поводил рукой с птичьими пальцами слева направо, справа налево и снова слева направо, как капельмейстер, управлявший незримым оркестром. Глаза его, круглые, со множеством цветных ободков, следили за громадной качелью. Качель на мгновение замирала в крайней точке, и глаза останавливались, цветные колечки гасли. А потом качель рушилась, и глаза, сверкая ободками, устремлялись вниз. Лемнер стоял на качели. Качель была поднебесной, летала с рёвом, вгрызаясь в пространства. Держась за стропы, Лемнер искал момент, чтобы соскочить с качели. Но пропускал исчезающий миг остановки и ввергался в падение, в неистовый рёв пространств.
— Вам страшно? — Иван Артакович водил перстом с длинным птичьим когтем. — И мне страшно. Миру страшно.
Иван Артакович икнул. Сидящий в нём Иван Артакович то и дело подавал внутренний голос и мешал говорить. Иван Артакович налил в стакан воду и медленно пил, проливая воду на голову внутреннего Ивана Артаковича. Тот вымок и обиженно смолк.
— Как остановить качель? — из двух Иванов Артаковичей беседовать остался один. Исчезала двусмысленность ответов. — Вы остановите, Михаил Соломонович! Вы!
— Но как?
— Отпилите у качели концы. И тех и других под пилу, «европейца» Чулаки и «патриота» Светоча. Сбросить с русской качели, и качель остановится. Мир вздохнет, Россия вздохнет. Кончится вековечная русская мука. Вы, Михаил Соломонович, остановите русскую пытку.
— Но что я могу? — на Лемнера в который раз возлагали непосильную ношу. Его принуждали управлять историей. Принуждение было жестоким.
— Вы проведёте «Очищение топором». Президент Троевидов даст вам в руки топор, и вы проведёте «Очищение». Вернётесь с войны победителем, героем. Ваша голова будет в бинтах, а грудь в орденах. Народ понесёт вас на руках. Поэты напишут о вас поэмы. Композиторы сложат песни. Художники нарисуют ваши портреты. Вы обратитесь к народу и назовёте имена предателей. Агентов Европы, что за спиной воюющего народа помогают врагу. Продолжают стяжать неправедные миллиарды. Наживаются на русской крови. И народ грозно и истово скажет: «Убей их!» И вы взмахнёте топором. Дубовая плаха станет мохнатой от ударов топора, захлюпает кровью. И каждая упавшая на эшафот голова будет вызывать у народа восторг. Казни будут прилюдные. Казнимых станут выводить на эшафот в белых колпаках и балахонах. Будет видно, какому врагу помогал предатель. На балахоне Анатолия Ефремовича Чулаки будет намалёвана Статуя Свободы. На балахоне ректора Высшей школы экономики Лео будет начертано Вестминстерское аббатство. На балахоне вице-премьера Аполинарьева, который перед казнью станет в слезах прощаться с собачками корги, изобразят Бранденбургские ворота. Публицист Формер, гражданин Франции, будет помечен Эйфелевой башней. А режиссёр Серебряковский, обожатель итальянского театра дель арте, понесёт на эшафот римский Колизей. С каким чудесным хрустом ваш праведный топор, Михаил Соломонович, станет ломать шейные позвонки предателей! С каким славным стуком станут падать на эшафот головы, замышлявшие измену! Каждый удар вашего топора народ будет приветствовать восторженными криками!