Муть приближалась, нависала над колонной, над грузовиками. В кузовах под брезентом бойцы слышали близкую канонаду. Лемнер, чувствуя неотвратимость судьбы, уповая на благую, сущую в небесах силу, стал молиться. Не о спасении жизни, не об избежании мук, а о том, чтобы сила небесная не отводила от него глаз, теперь и в час его смерти.
Они подкатили к посёлку. Солнце опускалось в поля. Колосья стали стеклянными, земля казалась черничным вареньем. Посёлок с изуродованными домами и посечёнными садами был празднично озарён. На кирпичных развалинах, железной арматуре, убитой лошади, обгорелом грузовике лежала позолота. Лемнер, зачарованный волшебной позолотой, хотел продлить очарование. Из посёлка уходила пехота. Поодиночке, парами, группами, вялые, сутулые. На лицах, освещённых солнцем, была золотая маска, какую кладут в гроб фараонов. Они казались мертвецами, увидели перед смертью ужасное, сделавшее их одинаковыми. Уходившие солдаты не смотрели на вновь прибывших, словно боялись, что их остановят и вернут в посёлок.
На боевой машине пехоты, на броне, на стёганом ватном одеяле лежал комбат. Смотрел, как уходит с позиций батальон. Он был голый по пояс, грудь перевязана, на бинтах проступало коричневое пятно. Он уходил из посёлка последним.
Лемнер заскочил к нему на броню. Слушал хрипы его пробитого лёгкого.
— Давай, получай район! От батальона осталась рота! На левом флаге мужик нормальный! На правом дурак! Занимай оборону! — комбат тянул ему руку с часами, у которых сорвало стрелки. — Держи оборону!
— Живи! — Лемнер пожал комбату руку, спрыгнул с брони, слыша, как комбат харкает кровью.
Формирование «Пушкин» занимало оборону, устраивалось в окопах, полных бинтов и стреляных гильз. Обживали снайперские гнёзда в слуховых окнах, на уцелевшей колокольне. Прятали подошедшие танки во дворах и посечённых садах. Казалось, над посёлком пробушевал, прокружил смерч. Отламывал от земли дома, подбрасывал и ронял на новое место. Деревья были закручены, словно их вывинчивали из земли. Обломки машин, тряпьё, домашняя рухлядь были насыпаны по земле по спирали, будто кружил дикий волчок. Завтра этот волчок вернётся и скрутит их всех в жгут огня и крови.
Предчувствия тяготили Лемнера, согнули его. Он медленно выпрямлялся под тяжестью ещё не наступившего дня.
— Командир, погляди! Взял яблоко, думал попробовать, а в нём пуля! — Вава держал в одной руке румяное яблоко, а в другой пулю. — На излёте попала!
— В самое яблочко, — усмехнулся Лемнер. Был благодарен Ваве, угадавшему его дурные предчувствия.
Ночь наступила быстро, без зари. Чуть посинело на западе и померкло. Канонада стихла. На далёких флангах редко ухало. В посёлке простучит испуганная очередь и смолкнет. Взлетит сигнальная ракета, повисит и погаснет. Развалины были чернее неба, их посыпало звёздами.
Лемнер обходил позиции, проверяя готовность к завтрашнему бою, в котором не многие уцелеют. Он спускался в окопы, останавливался у танков, карабкался по лестницам к пулемётным гнёздам. Всматривался в лица бойцов, стараясь угадать на них тень смерти, но было темно, лица под касками чуть белели. Смертная тень не угадывалась, или смерть ещё не сделала выбор.
Лемнер спрыгнул в траншею, обрушив изрытую снарядами землю. Бойцы, уложив на бруствер пулемёт, сидели на корточках и курили, чтобы наружу не светили огоньки сигарет.
— Командир, как же оно так поучается? Я Ступенко, хохол. Деды мои из Чернигова. А кто меня завтра убивать будет? Петров, русский, который по-хохлятски ни слова. Если я, хохол, убью Петрова, значит, хохлы победили? А если он, русский меня прихлопнет, значит, наша победа?
Бойца одолевали сомнения. Он отвернулся, чтобы дым не попал на Лемнера. Лемнер помнил, как в Банги, после штурма дворца, Ступенко расставлял под цветущим фиолетовым деревом пленных охранников. Те стояли, длинные, оглушённые, в малиновых беретах. Ступенко деловито спросил у Лемнера:
— Командир, расстрелять «красноголовиков», или пусть живут?
Теперь, в окопе, он искал разъяснения у командира.
— В этом деле, Ступенко, есть много вопросов, — уклонился от ответа Лемнер. — Когда убьёшь Петрова, я тебе всё объясню. А если он тебя, то извини, не успел! — Лемнер легонько ткнул бойца кулаком в грудь, услышал стук бронежилета.
У бэтээра, постелив на землю бушлаты, сидели бойцы. Лемнер различал чёрное колесо с ребристым протектором, белевшие лица солдат. Бэтээр раздавил цветочную клумбу. Боец держал хризантему, нюхал, стараясь уловить печальный запах осеннего цветка.