— Я, мужики, заметил, что африканские бабы пахнут водяной травой. Как водоросли, — сказал тот, что держал цветок.
— А русские бабы чем? — хмыкнул другой, расстегнув ворот бушлата. Лемнер видел полосы его тельняшки.
— Русские бабы? Как это по-хохлятски? Цибулей!
— А хохлушки?
— Те кавунами.
— Все бабы на земле пахнут мужским потом! — сказал третий. Зажёг и тут же погасил фонарь. Лемнер успел рассмотреть грубо тёсанное лицо и белые, выгоревшие в Африке брови.
— Завтра попотеем, — сказал Лемнер, отбирая у солдата хризантему. Почувствовал аромат исчезнувшего лета. Испугался, что отнял у солдата сберегающий жизнь талисман, и вернул цветок.
Миномётчики разместили в развалинах батарею, установили на плитах трубы. Сидели на ящиках с минами. Солдат, которого в Африке укусила змея, и он зажигалкой жёг себе место укуса, а другие солдаты смотрели, как он молча терпит боль, — этот маленький солдат с шаровидной, без шеи, головой, уступил Лемнеру место на зарядном ящике.
— Я что заметил, командир. У нас в селе церковь. Люди в неё идут разные, каждый со своей бедой. А выходят одинаковые, на одно лицо. Сегодня отступала пехота, и у всех было одно лицо. Как из церкви. Есть чёрный Бог, командир?
— Молись Богу, боец. А какой он, чёрный или белый, не важно. Какой-нибудь да поможет!
Лемнер обошёл позиции и вернулся в сад, где стояла уцелевшая беседка и пахло соками расщеплённых яблонь. На столе лежало надкусанное Вавой яблоко и тёмная пулька. Из беседки виднелось небо, усыпанное мелкими, как толчёное стекло, звёздами. Лемнер блуждающей мыслью, словно бреднем, захватывал земли и времена прожитой жизни. Земли и времена рыбами плескались в бредне его памяти, ускользая сквозь ячею. Парижское варьете с огненными бабочками танцовщиц. Золочёная ложа Большого театра с генералом и красавицей в мехах. Мама с чудесным лицом читает ему на ночь нарядную книгу «Сказки братьев Гримм». Беззубая, пахнущая уксусом старуха обнажает вислые синие груди. Лежащие при дороге изуродованные украинские трупы. Три нахохленных попугая с кривыми, как клещи, клювами. Их ошпаривают кипятком, перья выпадают, остаются пупырчатые, костлявые тела.
Лемнер услышал сиплое мяуканье. Оно приближалось из сада к беседке. У беседки стояло живое, неразличимое и истошно мяукало. Лемнер зажёг фонарь, посветил. Перед ним стоял огромный чёрный кот с огненными золотыми глазами. Виднелись усы, острые зубы, горящий красный язык. Глаза кота были огромные, безумные, полные ненависти. Кот топтался у беседки, хотел войти. Он уцелел среди побоища. В нём жил звериный ужас, людские проклятия и вопли. Глаза напоминали смотровые зрачки в мартенах, где плескался жуткий кипяток. Лемнер подумал, что это пришла за ним смерть. Кот был вместилищем смерти. Смерть, поблуждав по посёлку, выбрала Лемнера и теперь стоит на пороге, требуя, чтобы Лемнер принял её.
Он крикнул, топнул ногой, замахнулся на кота. Кот, ненавидя, с воплями, повернулся и исчез в саду. Лемнер слышал, как удаляются его вопли. Лемнер прогнал смерть и отправил её другому. Быть может, солдату, что держал цветок, или тому, кто спрашивал о чёрном Боге. Лемнер убил солдата с цветком ещё до того, как его сразит осколок или пуля.
Хотел кинуться в темноту, настичь кота, спасти солдата. Остался в беседке, бессильный проникнуть в лабиринты, где блуждали людские жизни. Блуждала его жизнь, обманываясь недостижимой целью, влекомая к этой цели таинственной волей.
Он заснул, прислонившись к резному столбику беседки. Ему приснилась бабушка Сара Зиновьевна, которую плохо помнил и от которой пахло жареными кофейными зёрнами. Бабушка работала бухгалтером в «чайном магазине» на Мясницкой, и её одежду пропитали кофейные запахи. Мама сказала, что её кофту можно бросать в кипяток и заваривать кофе. Бабушка приснилась лежащая в ванной, голая, с закрытыми глазами. В ванной не было воды. Лемнер чувствовал, как холодно бабушке в этой эмалированной ванне. Хотел поддеть руки под худую спину бабушки и вынуть её из ванной. Проснулся от холода. Было утро. Заря над полями, розовая, голубая, золотая, играла, как перламутр. Танк среди яблонь, мокрый от росы, отражал зарю и переливался, как морская раковина.
— Вава, сдурел? Оставил танк на виду! Первое попадание, и мы без танка! — напустился Лемнер на Ваву. Тот спал у танковой гусеницы, завернувшись в ватное одеяло.
— Командир, здесь домик один уцелел. Загоню в него танк.
Среди разбитых артиллерией строений и срезанных осколками садов чудом сохранился дом. Земля кругом была изрыта, торчал хвостовик неразорвавшейся мины, ограда была сметена, и сквозь пни и обрубки яблонь открывалось поле с неубранной пшеницей, лесополоса, делившая поле. Окрестность, освещённая утренним солнцем, казалась яркой, как рыжие волосы Матильды. Её розовое любящее лицо проплыло над Лемнером, когда он входил в дом.