Из серенькой застройки выделялся (да и до сих пор выделяется) великолепный особняк (№ 26/9) на углу с Глазовским переулком. Первым владельцем этого дома был чаеторговец К. С. Попов. В 1890-е годы его купил фабрикант Михаил Абрамович Морозов. Впрочем, обычно этот особняк связывают с именем его жены, одной из первых красавиц Москвы, покровительницы художников, Маргариты Кирилловны Морозовой. В этом особняке не раз бывали Серов, Скрябин, Дягилев, Врубель, Бердяев, Коровин, Левитан, Серов. В зимнем саду хранилась прекрасная коллекция живописи — помимо полотен друзей дома в ней имелись работы Ренуара, Дега, Ван Гога и Гогена. После революции особняк стал рабочим клубом, а позже в нем разместился райком партии. В 1980-х его планировали сделать домом приема делегаций (как это произошло с особняком Саввы Морозова на Спиридоновке), но в итоге здание досталось банку «Российский кредит». Ему же принадлежит и дом напротив, уже на Смоленской-Сенной — недавний новодел «по мотивам» исторического здания 1810-х годов. К нему примыкает бывшая усадьба Несвицкой, над обликом которой, по некоторым сведениям, работал сам Матвей Казаков. С 1878 по 1925 год в этой усадьбе находился приют. Справа от усадьбы, на красной линии бульвара, — двухэтажный особняк, построенный в 1888 году специально для бесплатной городской читальни им. А. Н. Островского.
Оставшееся пространство площади с 1940-х годов занимает одна из семи высоток Москвы — здание МИД, заменившее собой целый квартал до Денежного переулка.
На углу Арбата и Смоленской площади стоит конструктивистский дом, хорошо знакомый каждому москвичу: в его первом этаже находится гастроном «Смоленский» (бывший Торгсин, описанный Булгаковым в «Мастере и Маргарите»). За ним застройка прерывается пышными, почти триумфальными воротами — они ведут ко входу на станцию метро «Смоленская» Арбатско-Покровской линии. Следующее здание (Карманицкий, 9) было построено в 1980-е для «Дома моды на Арбате». А вот дальнейшая застройка до самого конца площади сохранилась неизменной с начала XIX века — снесенная часть Смоленского рынка состояла из таких же домов.
Впрочем, площадь была застроена и посередине — там, где сейчас проезжая часть. Там, собственно, и находился крытый Смоленский рынок. Он занимал большую часть площади — проезды для пешеходов и экипажей по обе стороны рынка имели ширину всего лишь в 8 саженей (около 17 метров). В 1930-е годы, после уничтожения рынка, на том же самом месте возвели наземный вестибюль станции метро «Смоленская» Филевской линии. Просуществовал он всего несколько лет: уже в конце тридцатых, при реконструкции Садового кольца, здание вестибюля снесли.
Реквием по сверхчеловеку
Русский взгляд на закат Европы
Личность и ее друзья
Не Бенкендорф, не Берия и не Малюта Скуратов вершат суд над отечественной культурой — что могут они? В крайнем случае убить. А вот осудить на века, предать забвению — это под силу только мощной корпорации русской интеллигенции, организации более влиятельной, нежели охранное отделение. Никакому опричнику не под силу сотворить кумира из пыли и повергнуть в прах титана. А могучая российская интеллигенция проделывает эту операцию ежесекундно. Суд, который выносит она, оказывается более пристрастным, а приговор — окончательным. Русская интеллигенция не знает пощады, для нее нет авторитета. Творец думает, что он уже достаточно велик и неуязвим, может позволить себе иметь свое мнение — о, как же он наивен! Пристально наблюдает за ним прогрессивная интеллигенция, и если творец допустит оплошность — спросит с него строго.
Лев Толстой интеллигенцию разочаровал, Маяковский оскорбил в лучших чувствах, Зиновьев в последние годы жизни оскандалился, и с Гоголем тоже вышел конфуз. То есть начинали авторы неплохо, даже, можно сказать, весьма хорошо, а вот потом что-то в них портилось. Есть определенная закономерность в динамике общественного поощрения и осуждения. Общество успевает выдать авторам авансы, объявить их гениальными, а затем авторы оказываются недостойными общественного признания. Вероятно, обласканные признанием, они уже воображают о себе невесть что; думают, могут себе позволить что угодно. Отнюдь нет — требуется строгое соответствие стандарту. «Облако в штанах», «Война и мир», «Зияющие высоты», «Ревизор» — это отлично, это приветствуется, однако требуется, чтобы автор всегда соответствовал нашим представлениям о нем, — и, как на грех, авторы частенько сбоили. Начинали здорово — а что потом? Толстовское евангелие, поэма «Хорошо!», критика «западнизма» и «Выбранные места из переписки с друзьями» — это просто неприлично. Помилуйте, их ведь словно подменили! Неужели это те самые люди, коих мы поспешили возвести в генеральский чин? Не мы ли рукоплескали этому крикуну, этому многообещающему поэту? А он? Прогрессивная интеллигенция вежливо, но твердо указывала авторам на то, что они провинились, поясняла, в чем именно, и лишала автора своего расположения. Время и мнение очередных поколений интеллигенции утверждало приговор, отливало его в бронзе. Так и постановили: Толстой был велик, но к старости стал ханжой, Зиновьев был смел, а в пожилые годы спятил, Маяковский в юности был гениален, но предал свой талант, а Гоголь сначала написал гениальные произведения, а потом на религиозной почве свихнулся.