- Дальше к Озеркам и нормальных огородов полно. А взять Коломяги - так просто большая деревня. Родители рассказывали: и до войны всё, что можно, в округе распахано, тем более в блокаду. И много деревянных домов разбирали, Валя с мамой к нам так и поселились. У них дом на дрова пошёл, а поскольку мама у неё работала в милиции, к нам и подселили. А мои не против: в других квартирах, откуда эвакуировались, вообще чужих людей поселили. Мама так и говорила: «Уедешь, а потом неизвестно, куда вернёшься». Правда, это она уже про лето сорок второго, когда полегче стало. Так что здесь каждое место памятное.
- Получается, Вы всю войну в Ленинграде пробыли?
- Сама почти ничего не помню, только по маминым рассказам. А ведь Вам, Сергей, тоже надо по легенде определиться, где прожили войну: в своей деревне или в эвакуации?
- Если что, у меня есть, о чём рассказать: бабушка в маленьком городке под Ярославлем жила.
- Вот как? У нас многих увозили и в Ярославскую область, и в Вологодскую, и в Костромскую. Даже девочки из класса в Ваших местах побывали.
- Так даже лучше, потому что про Винницкий район только с чужих слов смогу рассказать.
- Это с Павлом Иосифовичем разберётесь.
Подумал: раз я не первый, значит, все вопросы как-то решаются, иначе бы Диана не была такой спокойной. Но поневоле пришлось переключиться, поскольку на перекрёстке со Скобелевским, у закруглённого фасада продмага, случилась неожиданная встреча. Розовощёкая, круглолицая молодая женщина в коричневом пальто махнула нам рукой. На вид старше Дианы, со смешной пузатой коляской, с карапузом, завёрнутым в суконное одеяльце.
- Ой, Диночка, привет! – на обрамленном затейливой завивкой лице появляется снисходительная улыбка.
- Здравствуй, Маруся. Как твой растёт? – моя спутница в ответ искренне рада.
- Вот, на прогулку выбрались, дома не спится! А это кто, знакомый? - молодая мамаша сначала внимательно оглядела пальто дяди Сёмы, и только потом меня самого.
- Нет, родственник, Сергей Михайлович, из села приехал. Знакомьтесь! Маруся Филимонова, вместе учились.
Ого, так это её одноклассница? Отвлёкся от созерцания дощатого павильона пневматического тира, кивнул в ответ. Показалось забавным: на улице прохладно, если не зябко, народ кутается, по крайней мере, все в головных уборах. А эта девица-красавица платок спустила на воротник пальто, словно боится помять укладку, по мне - так совершенно безвкусную. Маруся посмотрела пристальнее, потом уточнила, причём показалось, что улыбка стала ехидной.
- Уж не такой ли родственник, что через ЗАГС оформляется?
- Да ты что, Марусь!
- Так пора уж, Динка! Считай, в классе-то уже половина, не то что замужем, уж малышей заимели!
- Мне же учиться надо, сама знаешь, - Диана словно оправдывается, знакомо опустив уголки губ.
- Учёба - дело хорошее! Ты у нас талант, но и о себе не забывать нельзя. Тётя Валя как, всё в паспортном?
- В следующем году заканчивает вечерний, там и видно станет.
- Привет передавай!
- Обязательно, пока, Маруся!
- Пока, Динуля! И Сергей Михайлович тоже!
Хотя Динка меня и представила, сам реально выглядел как тупой провинциал, потому как не знал, что делать и что говорить при необходимости. И как здесь ведут себя с посторонними женщинами? Хорошо, это одноклассница, а если кто другой? В общем, если завтра отсюда не слиняю, значит, надо относиться ко всему серьёзно. И учиться, как говорил один из классиков!
Судя по архитектуре и состоянию, парикмахерская ещё дореволюционная: скособоченное двухэтажное деревянное здание с проваливающейся крышей между двумя кирпичными брандмауэрами. Слева сама парикмахерская под здоровенной аляповатой вывеской, с двумя окнами по обе стороны от входной двери. Справа симметрично расположился ремонт часов, за остальными окнами, похоже, живут люди. Да уж, видок ещё тот, к тому же и номер дома тринадцатый. Но раз девушка говорит, что здесь хороший мастер, какая мне разница?
Впрочем, ещё оглядывая двор Дианкиного дома, понял, что внешний лоск проспекта – это ещё не весь Ленинград шестьдесят первого года. Не знаю, что тут происходило во время войны, вроде бы особых разрушений не заметно, но окраина, несмотря на такие громкие названия, как Ярославский проспект или Скобелевский, по моим меркам выглядит довольно убого. В «моё время», разумеется, здесь всё уже отстроили заново, мало что осталось из прежнего. Потом вдруг прикинул: а как это выглядело до войны? В общем-то милый провинциальный город, что же он напоминает? Да всё тот же левый берег бабушкиного Тутаева. Почему-то сразу стало спокойнее.
Зашли в обитую дерматином скрипучую дверь, разом попав в забытые парикмахерские ароматы. Само заведение небольшое, но здесь и правда два «зала» - мужской и женский, два кресла в каждом.
- Побриться можно?
- Подождите, молодой человек, перед Вами ещё гражданин.
Торопиться сегодня некуда! Присел на скрипучий стул рядом с Дианой, поглядываю, стараясь не показать сильного интереса. Так-то всё ожидаемо: отделка в старом стиле, зеркала, столики с ящичками, полочки, ножницы, щипцы, расчёски в стаканчиках из непривычного желтоватого пластика. Угрожающего вида ручная машинка для стрижки на столе у «моего» мастера почему-то вызывает ассоциации с зубным кабинетом… На краю полки примостился флакон зеленоватого одеколона с пульверизатором, к нему тянется оранжевая трубка «груши», как у ручного тонометра, только в сеточке.
Справа от зеркала висит широкий ремень с ручкой, это знаю: для правки лезвия. На полке парочка опасных бритв с перламутровыми рукоятками: одна сложенная, вторая зловеще поблескивает в свете плафона. Вот такой сам я точно никогда не воспользуюсь! Зачем-то спиртовка, как в школе на уроках химии. А, понятно: отпустив предыдущего клиента, мастер чиркнул спичкой и поставил блестящую коробку со скрученной салфеткой на синеватый огонёк.
Скучать пришлось ещё минут пять, изучил между делом прейскурант на стене напротив. Полька, бокс, бобрик, «с машинкой», «бритый» – всё кажется смешным. Как выглядят причёски - можно разглядеть на фанерках с фотографиями на стенах. Вот и мой черед: мастер прилаживает неказистый подголовник, моет руки и меняет салфетку. Усаживаюсь в потёртое скрипучее кресло, вместо простыни такая же салфетка на шею. Сам процесс небыстрый: сначала мастер взбивает пену видавшим виды помазком. Впрочем, судя по стаканчику, - когда-то это был весьма шикарный набор!
Парикмахер смотрит, прищурившись, на лезвие первой бритвы, довольно кивает. Раскрывает вторую, там сталь явно потоньше, покачивает головой и пару раз сноровисто проводит лезвием по коричневой коже правила. Сначала с одной стороны, затем с другой - там покрытие потемнее. Теперь черед помазка, голова откинута на подголовник, а пышная пена делает из меня Деда Мороза, но ненадолго. Мастер в два прохода, перехватывая бритву, скользит лезвием по щекам и подбородку, оттягивая кожу. Меняет инструмент, прихватывает кончик носа, проводит пару раз над губами - и всё!
Мастер, закончив бритье, подошёл сзади и накинул распаренную салфетку на мою физиономию, легонько прихлопнув ладонями – приятный компресс для кожи. Остывающая ткань начинает холодить щеки и подбородок, мастер ловко, словно художник, сдёргивает салфетку - вижу в зеркале по-детски голый подбородок. Давненько так не выскабливался, с наслаждением провёл по щекам – как же гладенько! Пожалуй, можно дня три не бриться, щетину совсем незаметно. Вот бы к Светлане так прижаться, да о чём же сейчас думаю?