Добротная автострада позволяла выжимать предельные скорости. За окнами «Волги» свистел ветер. Иной раз казалось, что машина вот-вот оторвется от дороги, как от взлетной полосы, и взмоет ввысь.
Вокруг, куда ни глянь, лежала степь, поразительно разнообразная в этих местах. Песчано-желтая или землисто-бурая, была она по весне затоплена, словно половодьем, красными разливами цветущих маков и тюльпанов, особенно яркими среди свежей зелени всходов и сочного майского разнотравья. По ходу движения менялись не только краски, но и весь ее облик. За час-другой езды степь представала взору то бескрайне-ровной, голой, без единого кустика, так что тень на землю тут бросали лишь облака, то плавно всхолмленной, то гористо изрезанной, изломанной вдоль и поперек, зримо переходящей в предгорье. На зеленых склонах там и тут серели россыпи овечьих отар, кое-где, уменьшенная расстоянием до игрушечных размеров, виднелась юрта чабана.
Машины свернули с шоссе и, взметнув тучи густой, как дымовая завеса, пыли, подъехали к кочевому стану. Нас радушно встретила семья чабана. Оробевшие детишки вручили нам охапки степных маков с уже облетавшими лепестками. Возле юрты стоял новенький мотоцикл «Ява», чуть поодаль дымился костерок под казаном.
Хозяйка пригласила нас в дом. Под войлочным шатром было просторно, прохладно. Сложенные вчетверо кошмы устилали земляной пол, поверх них лежали ковры, по ним были раскиданы многочисленные расшитые узорами подушки для сидения. Изнутри был хорошо виден изящный и прочный остов юрты, затянутый снаружи войлоком. Наверху, в центре купола, синело сквозь отверстие небо. Оттуда в юрту стремительно, с разгона влетела ласточка и суматошно, с писком пометавшись под куполом, так же стремглав унеслась.
Обстановка в кочевом жилище была проста, удобна и, как многое здесь, в Казахстане, сочетала исконно национальные черты с современным стилем. Рядом с кебеже — старинным резным сундуком для одежды — стоял небольшой застекленный сервант. Пиалы и кумысницы на его полках дружно соседствовали с книгами и транзисторным приемником. Возле коржунов — развешанных на остове мешков для хранения лепешек и прочей снеди — висел на распялке завернутый в пластикат мужской костюм.
В гостях мы пробыли недолго: поджимало время, плотно втиснутое в программу поездки. Отведав за дружеской беседой густого, острого на вкус кымрана — кумыса из верблюжьего молока, мы сердечно поблагодарили хозяев за радушие, и вскоре пелена желтой пыли, шлейфом потянувшаяся за машинами, скрыла от глаз и юрту, и ее обитателей, махавших руками нам вслед.
— Между прочим, в нашей Талды-Курганской области находится единственный в стране завод по производству юрт, — сказал Ураз, повернувшись к нам с переднего сиденья. — Мы обеспечиваем ими все среднеазиатские республики. Незаменимое жилье для чабана, сами видели. Легко разбирается и собирается, легко перевозится. Лучше всякой дачи, — шутливо добавил он.
— А сколько стоит такая юрта? — полюбопытствовал кто-то.
— Примерно как легковой автомобиль…
Ураз Темиралеевич Куммагамбетов, работник областного комитета партии, сопровождал нас по Семиречью. Был он общителен, весел, безупречно говорил по-русски. Мы быстро сдружились, называли его просто по имени и буквально засыпали вопросами обо всем, что встречалось по пути и вызывало наш интерес. Ураз обладал обширными знаниями по истории и культуре Казахстана, благоговел перед русской литературой, с нескрываемой любовью отзывался о Ленинграде, однако самым главным, пожалуй, самым подкупающим, что сквозило в каждом его слове, было чувство гордости за свой родной край. Прошлое этих мест, география, природа, экономика, народные обычаи — все, чего бы он ни касался, было окрашено, согрето этим горячим чувством и обретало в его устах не просто характер живого рассказа знатока-краеведа, но звучало как бы личным приглашением войти в эти края, как в его отчий дом.
Мы уже изведали широту и щедрость традиционного здешнего гостеприимства. Недаром у казахов принято обращаться к гостю со словами: «Бери у меня в доме все, что тебе по сердцу, бери все, кроме жены и детей».
Ураз предлагал нам свое Семиречье, и мы принимали его всей душой.
Оно проплывало за окнами наших машин, сменяя пейзажи, как меняют цветные слайды: степное раздолье хлебных нив, поливные поля в лощинах, обнесенные лотковым желобом бетонных арыков, горные пастбища, каменистая пустыня, голое однообразие песков, мазары у дороги — древние казахские кладбища. Когда видишь эти низкие каменные ограды, за которыми теснятся сложенные из плоских кирпичей купола мавзолеев, похожих на маленькие мечети без минаретов, так и чудится, будто сама вечность застыла здесь, в безлюдье, молчанием камня, тронутого лишь временем, ветрами и солнцем, ибо — как объяснил Ураз — мазары неприкосновенны, человек не вправе разрушить их, они — как бы напоминание казахам о бесконечности жизни. И право же, если бы не автострада с проносящимися по ней грузовиками, рефрижераторами, безновозами, если бы не линия электропередачи, протянувшейся от горизонта до горизонта, могло бы и впрямь показаться, что именно здесь, у мазаров, остановился на вечный привал караван времени…