Мы стоим с Чесноченко на песчаной отмели на берегу тихой, ласковой речки. Солнечные блики играют на воде рядом с неподвижными поплавками. Ветки кустов склонились к самой реке. Стрекоза трепещет в воздухе прозрачными крыльями. Вокруг тишина и покой, безлюдье.
Весел и беспечен Чесноченко. Смеется:
— Сейчас мы поймаем ба-а-альшую рыбу!
Но большая рыба что-то не ловится, только пескари и ерши отчаянно набрасываются на наживку. Впрочем, я подозреваю, что вовсе и не ради рыбы вытащил меня сюда в этот субботний день на часок-другой Чесноченко, вовсе не в надежде на богатый улов приехал сюда он сам. Здесь такая тишина, безлюдье, таким покоем веет от лугов, что начинаются за рекой, от перелесков, от этих песчаных отмелей, что невольно покой этот, чувство умиротворенности охватывают душу и легко и радостно становится на сердце, и усталости как не бывало…
Но сквозь это легкое и радостное чувство покоя, сквозь эту умиротворенность вдруг пробивается какое-то странное, тревожное ощущение: как будто все это уже было когда-то со мной — и эта ласковая речка, и песчаная отмель, и пескарь, сверкнувший в воздухе… Было… было…
И разом другой, давний солнечный день отчетливо встает в моей памяти. Мы, мальчишки, удим рыбу. Река Тетерев, что течет возле Житомира.
Потом я не раз пытался описать этот день. И каждый раз начинал с одной и той же фразы: «С утра мы с братом пошли удить рыбу». Думаю, мне важно было начать с этого как раз потому, что все происшедшее в этот день позднее, так резко не соответствовало этому мирному, простенькому началу: «Мы с братом пошли удить рыбу…» Я останавливался, спотыкался на этой фразе в бессилии передать ощущение несоответствия, контраста — ведь уже шла война, а мы еще не подозревали об этом. Уже ломалась надвое наша жизнь, наша судьба, судьба всей страны, всего мира, а мы еще мирно забрасывали удочки, не ведая ни о чем. Внезапно на горизонте медленно вспухли, поднялись и опали черные клубы — то ли земля, то ли дым, отдаленный звук взрывов донесся до нас, и мы, помню, принялись гадать — идут ли это учения или рвут землю рабочие, прокладывающие дорогу… Но тут какой-то новый, незнакомый, тревожно-тоскливый звук возник в воздухе: звук этот был похож на тяжкое и долгое мычание коровы или, точнее, целого стада коров — он шел откуда-то издалека, от города. Не знаю до сих пор, были это гудки, слившиеся воедино, или ревела сирена, оповещая о воздушной тревоге, но звук этот так и врезался на всю жизнь в мою душу, в мою память… Это было 22 июня 1941 года.
Речка… Солнечные блики на воде… Запах скошенной травы и прелых листьев… Покой, тишина. Мир.
Я медленно возвращаюсь через без малого сорок лет в год 1977-й…
И в этот самый момент далекий вой сирены докатывается до нас. Я вздрагиваю. Я все еще не могу привыкнуть к этому звуку, хотя уже знаю, что это только проверка сирены — она звучит здесь, над военным городком, над аэродромом, над окрестным лесом каждый день точно в назначенный час.
Чесноченко быстро взглядывает на часы. В выходной ли день, в праздник ли, куда бы ни отлучился, куда бы ни поехал он, командир полка, он должен оставаться на расстоянии звука сирены — чтобы этот тревожный сигнал в любой момент мог вернуть его в полк. Такова жизнь военного человека, такова его работа.
И вслушиваясь сейчас в уже угасающий, замирающий звук сирены, мы оба, как мне казалось, думали об одном и том же.
Нет, Чесноченко не помнит военных бомбежек, рева фашистских самолетов, эвакуации, хотя в самом раннем, еще беспамятном детстве он пережил все это. Он родился в 1942 году, если верить документам, родился в городе Прикумске, а на самом деле, вероятнее всего, где-то в степи, по которой брела его мать вместе с другими беженцами, уходя от наступавших фашистов. Война искалечила, разметала их семью. И послевоенную разруху, и голод, и холод — все это еще мальчишкой, ребенком, в полной мере испытал, хлебнул Костя Чесноченко. От голода, от недетских испытаний, выпавших на их долю, умерли старшие братья Чесноченко. Навсегда остался лежать в братской могиле в Чехословакии его отец, Константин Маркович, командир батальона. Всего полмесяца не дожил до Победы. Старую, пожелтевшую похоронку, которая пришла к ним в дом спустя много дней после того, как страна уже отсалютовала победителям, Чесноченко до сих пор бережно хранит среди самых дорогих реликвий, до сих пор мечтает побывать на могиле отца, которого он никогда не видел.