Как-то один из офицеров — назовем его полковник С., по должности он был подчинен командиру полка, но звание имел выше, — сказал Чесноченко:
— Константин Константинович, послушайтесь моего доброго совета: не дело командира полка бегать с клюшкой в руках…
— Летчик должен быть хорошим спортсменом, — отшутился Чесноченко.
Но полковник не принял его шутку.
— Не смейтесь, Константин Константинович, не смейтесь, я вполне серьезно. Вы подрываете свой авторитет. Командир полка на виду у всех носится по льду вместе со школьниками! Или вы считаете, что таким образом приобретаете популярность? Подумайте, Константин Константинович, если не о своем личном авторитете, то об авторитете командира полка подумайте. Должность обязывает.
— Знаете, у нас, наверно, очень разные понятия об авторитете, — ответил тогда Чесноченко. — И в хоккей я играю не ради авторитета, а просто потому, что мне нравится эта игра, только и всего.
Все же разговор этот оставил в душе неприятный осадок, и мысленно Чесноченко не раз еще возвращался к нему.
«Из чего складывается авторитет командира? — думал он. — Командир должен быть отличным летчиком, мастером своего дела. Это раз. Это первое и непременное условие. Надо быть требовательным и принципиальным. Это два».
За свою службу Чесноченко повидал командиров, которые — особенно в трудную минуту — предпочитали спрятаться за вышестоящее начальство: мол, я бы лично и рад дать вам передышку, мол, я понимаю, что вам тяжело, но вот, мол, начальство требует… Такая позиция, такое стремление — за чужой счет казаться добреньким в глазах подчиненных — всегда были особенно ненавистны для Чесноченко. Быть честным и открытым в отношениях с людьми. Не делать вид, а быть самим собой — вот что важно.
В маленьком военном городке каждый человек, а особенно командир, всегда на виду. Как разговариваешь ты с человеком, обратившимся к тебе за помощью, и как твоя жена ведет себя в гарнизонном магазине — все важно, все оставляет свой след. Нельзя чураться людей, без них ты ничто, какой бы пост ты ни занимал, ты должен помнить это.
И вовсе не тем особенно задел Чесноченко теперь уже давний разговор с полковником С., что полковник ставил под сомнение его авторитет, а тем, что в словах этого человека угадывалась скрытая недоброжелательность по отношению к окружающим людям. Он словно бы заранее исходил из того, что люди непременно должны подумать о тебе плохо. Натура Чесноченко не принимала такого взгляда, такого подхода. Он всегда верил в людей, в тех, кто окружал его, кто работал с ним, и это, именно это придавало ему силы.
Что же касается полковника С., то они так и не сумели понять друг друга и вскоре расстались, надо думать, без особого сожаления…
Вдали, над горизонтом, возникают, быстро увеличиваются две точки. Нет, это еще не командир. Пара истребителей-бомбардировщиков стремительно проносится над полигоном.
— Видимость слабая, Цели не вижу, — докладывает ведущий.
— Отход разрешаю, — говорит в микрофон Швырев.
Самолеты делают разворот, грохот двигателей удаляется следом за ними, затихает в небе…
А как же Чесноченко? Я уже успел немного узнать его характер — не такой он человек, чтобы уйти вот так, не достигнув цели.
Я обеспокоенно поглядываю на Швырева. Но Швырев спокоен, он сосредоточенно смотрит туда, откуда должен сейчас появиться самолет командира…
Еще в самом начале нашего знакомства с Чесноченко я не удержался, задал ему наивный журналистский вопрос:
— Скажите, а бывали у вас такие полеты, которые запомнились бы надолго, чрезвычайные происшествия какие-нибудь, а?
Он засмеялся, ответил шутливо:
— Не помню. Честное слово, не помню. Если что и бывало, так поскорее стараешься забыть, а то потом по ночам сниться будет, спать перестанешь… — И добавил уже серьезно: — А вообще, летчик долго помнит тот день, когда сам удовлетворен своим полетом, когда ощущение остается: «Вот слетал так слетал!» Слетать без ошибок — это ведь тоже искусство.
Потом те же самые слова я услышал еще раз уже от штурмана полка подполковника Валерия Павловича Швырева. Валерий Павлович награжден орденом «За службу Родине в Вооруженных Силах СССР» III степени. Награжден за мужество, проявленное в аварийной ситуации. Во время полета у машины отказала, не вышла передняя стойка шасси, Швырев имел право покинуть самолет, катапультироваться, но он не сделал этого. Посадил машину, причем на подобного типа самолете такая посадка была совершена впервые.