Невысокий, круглолицый, светловолосый, Валерий Павлович легко смущается, даже краснеет, то ли от стеснения, то ли от досады, когда заходит речь об этом случае. Бывает разная скромность: иной раз скромность — это словно ширма, прикрывающая честолюбие, жажду известности, — вроде бы и отказывается человек говорить о себе, вроде бы выказывает нарочитое пренебрежение к известности, но лишь оттого, что знает: так принято, так положено. А есть скромность истинная, непоказная. У Швырева скромность — это черта, нет, даже не характера, а натуры. «Вы зачем меня расспрашиваете? — интересуется он, и страдальческие нотки слышатся в его голосе. — Опять писать будете? Так прошу вас, пишите, как было. А то распишут, распишут — хоть прячься, честное слово! Летчики наши ведь такой народ — любят подначить, прохода потом не дают!»
Что ж, выполняя его просьбу, я не стану додумывать, что испытывал, что мог он чувствовать один в кабине самолета, когда принимал рискованное решение, я напишу все так, как рассказывал он сам.
— Стойка шасси была повреждена, вероятно, во время стрельбы. Я почувствовал: что-то случилось, еще до того как обнаружил, что шасси не выпускается. Услышал шипение, посторонний фон. Обтекание не то. Уменьшил скорость, пошел на шестьсот. Когда стал выпускать шасси, не вышло. Доложил руководителю полетов. Он отвечает: действуйте по инструкции. Ну, я попытался выбить шасси, маневрировал так и сяк — ничего не выходит. Попросил разрешения на посадку. Зашел — сел. Вот и все.
— Все? — спрашиваю я.
— Ну да. Такое ощущение было — прополз, как на салазках, на лыжах. Нормально, одним словом. Потом ткнулся носом. Подбежали ко мне, видят: жив, здоров, ни одной царапины.
— Ну а не было у вас мысли катапультироваться?
— Да нет. Я был уверен, что сяду.
— И все-таки страшно было?
— Да что там говорить! Не думал я об этом.
Этот его полет, эта его посадка, то, что не оставил он, сумел сохранить машину, потом помогли еще лучше освоить летчикам этот тип боевой машины. Но Швырев сейчас не говорит об этом, он почти слово в слово повторяет те слова, которые я уже слышал от Чесноченко:
— Вот когда полет удачно пройдет, когда отбомбишься на полигоне точно, вот такой полет долго помнится… Всякие же мелочи жизни, они забываются… А вообще машина хорошая, очень хорошая, надежная, мне на многих приходилось летать, так скажу, на этой летать — одно удовольствие… — Швырев воодушевляется. Сейчас он видит и чувствует что-то такое, чего не вижу и не чувствую я. — Особенно красивый полет, когда скорость, перегрузки — все лампочки в кабине мигают, голос в наушниках звенит, это специальная запись включается, предупреждающая о перегрузках… Красивый полет, красивый!..
И я, слушая его, думаю о том, что, наверно, и правда летчик, когда он один в самолете, когда он один на один с небом, со скоростью, испытывает совершенно особое, ни с чем не сравнимое ощущение. Все-таки, когда в машине есть и пилот, и второй пилот, и штурман, и стрелок, когда летят они все вместе, — это одно дело, а когда летчик один управляет машиной, когда он и пилот, и штурман, и стрелок одновременно, когда он один вырывается за пределы звука, когда только ему одному подчиняется совершеннейшая машина — это совсем иное. Я не раз слышал, как летчики пытались словами передать это ощущение и замолкали сокрушенно — видно, никакие слова не могут передать это состояние, это надо испытать самому…
О Швыреве писала «Ленинградская правда», писала военная окружная газета, его снимало телевидение. И как бы ни относился он сам к этому повышенному вниманию, надо сказать: он его заслужил. И даже, пожалуй, не только или, вернее, не столько тем, что сумел посадить самолет в тяжелых условиях, сколько тем, что всем своим немалым опытом, всей своей жизнью военного летчика был подготовлен к этому: не растерялся, не поддался панике — для него и эта необычная, связанная с риском посадка была лишь продолжением той работы, которую он делает изо дня в день…
…Чесноченко был на юге, на Черном море, отдыхал в санатории, когда вдруг однажды вечером увидел на экране телевизора свой родной аэродром. И хотя, кажется, все военные аэродромы, их бетонные полосы похожи друг на друга, как близнецы, все-таки по каким-то неуловимым признакам он сразу узнал с в о й аэродром. По полосе бежал самолет. Вот он остановился, замер, откинулся фонарь кабины, и на экране возникло такое знакомое, несколько смущенное, непривычно напряженное лицо Швырева. Шел фильм из серии «Наша биография». Фильм был посвящен 43-му году. События того уже далекого военного времени перекликались, по замыслу сценариста, с событиями сегодняшнего дня, мужество летчиков Великой Отечественной находило свое продолжение в мужестве летчиков нынешнего мирного времени…