Мама сейчас живет в Луге, побывайте у нее, ведь они с папой были друзьями Урванцевых с сороковых годов, сразу после войны. Наш отец, инженер-гидролог Зенгер, связан фамильными корнями с Ленинградом, он и высшее образование получил здесь, в бывшем Путейском институте, приехал со всеми нами в Норильск в начале войны. Так мы здесь и осели. Отец преклонялся перед талантливыми людьми, я уж не говорю о его страсти к первопроходцам, исследователям, зимовщикам. Имя Урванцева он «поймал» еще в тридцатые годы по радиоприемнику, когда Николай Николаевич был участником очень трудной экспедиции на Северной Земле. И вот — Норильск, идет к концу война, вдруг отец узнает, что на комбинате работает «тот знаменитый» Урванцев. Конечно, он его разыскал. Так начались сохранившиеся на всю жизнь их дружеские отношения.
Помню свою радость, когда к нам приходил высокий, красивый гость — «геолог и путешественник», как говорил папа. Гость удивительно рассказывал, а потом замолкал, о чем-то думал, мы ждали, когда он заговорит снова. Вначале он приходил один, но как-то мы узнали, что к нему с фронта едет жена. Мама и папа заранее восхищались ею: ведь она всю войну была врачом-хирургом. Мы слышали, что они не виделись очень долго, дольше, чем шла война. Нам внушали, что Елизавета Ивановна и Николай Николаевич очень хорошие люди. Как легко было в это поверить!
…Елизавета Ивановна появилась на нашем «п и р у» в гимнастерке и высоких сапогах, сияющая, счастливая, с бесчисленными праздничными мелочами для детей и взрослых. Я не отходила от нее, влюбилась с первого взгляда, она была шумной, доступной, озорной. Николай Николаевич жил тогда в довольно большом номере старой гостиницы, — с прихожей и кухней, — это теперь старой, а тогда единственной в Норильске. Елизавета Ивановна превратила это жилье в чудо. Как там было уютно и красиво! Запах пирогов, белая скатерть, музыка, немножко танцев и много разговоров негромкими голосами, — нам разрешено было быть среди взрослых, слушать все, о чем они говорят, задавать вопросы.
Тогда мы вряд ли что-нибудь понимали, но теперь я знаю, что моих родителей и их друзей объединяло доверие друг к другу, лирическая привязанность мужчин к женщинам и женщин к мужчинам, одинаково понимаемая ими любовь, которую они и не прятали от детей, потому что она была настоящей, жила в них естественной жизнью. И, конечно, они были связаны любимым делом, без этого вообще не было бы никакого союза, никакого общения и… никакой любви. Такие это были люди. Норильск, его будущее — вот чем они все жили…»
Этот монолог неиссякаем. Воспроизвожу его, теряя по пути один эпизод за другим, интонацию, разные повторы, словом, все обаяние живой речи. Многокрасочно, со всеми оттенками выражений рассказывает об Урванцевых Милада Николаевна Гершунова, норильчанка, инженер горно-металлургического комбината. Она показывает массу фотографий: «Вот здесь мы жили…», «Это мама с папой…», «А вот Елизавета Ивановна…».
Характер человека складывается в детстве, во многом зависит от домашней атмосферы, — не от того, чему учат, а от того, как живут. Преклонение перед жизнью, уважение к людям, духовные ценности, которыми дорожишь больше, чем удобствами и комфортом, — все это у Милады Николаевны — из родного дома, из детства, окруженного, как она сама сказала, легендой. Послевоенное детство… Какой же это такой легендой? Жилось тяжело — и несытно, и несладко. А вот память взяла и сохранила праздник. В той жизни все пересиливала любовь. Детям же радостно только возле любви.
Мать Милады Николаевны, Галина Владимировна, в конце шестидесятых годов привезла больного мужа в Ленинград, надеялась вылечить здесь его тяжелую болезнь, но он скончался, она похоронила его в Луге, под Ленинградом. В Норильске ей стало как-то не по себе, и она перебралась вскоре в Лугу, поближе к родной могиле. Здесь и живет одна, но не одиноко.
Калитка в палисадник, зеленая дорожка к дому с музыкальным звонком в дверях.
Яблоко от яблони… Так похожи мать и дочь. Столько в этой семидесятичетырехлетней женщине душевной энергии и силы. От нее трудно оторвать глаза — стройна, подтянута, руки плывут в красивом, не сыгранном жесте. Приветлива прямо с порога. А за порогом — благословенная тишина дачного уюта. Круглый стол, покрытый клеенкой, сразу наряжается в белую скатерть, тут и свежая ватрушка, и пирог с вареньем, кофе. Будто мы с этой женщиной старые друзья и очень соскучились друг по другу, и ждем не дождемся поговорить по душам.