Сейчас, сейчас, она с удовольствием расскажет о Елизавете Ивановне и Николае Николаевиче, только вот не переоценила ли дочь ее способности к воспоминаниям, — впрочем, стоит лишь заговорить сердцу…
И в прелюдии, и в беседе она будет одинаково взволнованной, доберется до тончайших черточек характера любимых своих Урванцевых, — так глубоко понимает она в людях, так интересно говорит и, не желая того, открывает свое поразительно доброе сердце. Пусть так же помнят о нас наши друзья!
Она скажет о величии дел и заслугах Николая Николаевича и поставит рядом с этим его поразительную скромность в быту.
Она скажет о женщине, о жене, о том, как можно суетливостью, нетерпением, капризами погубить талант мужа, и, имея в виду Елизавету Ивановну, поразится ее дару — так глубоко и полно понять натуру Николая Николаевича, войти во все его интересы, окружить его великой заботой, раствориться в его личности, не потеряв себя.
«Они соединились очень удачно: он не сухой, нет, скорее, рациональный, а она очень бурная, открытая. И несмотря на такие характеры, — они часто поступают вопреки своим натурам, и она, бурная, не выскажет ему ни единого упрека, даже если он вспылит или сделает по-своему, а он, рациональный, не ляжет спать, пока не разделит с ней всю ее работу по дому. Что же это, если не любовь?»
— А вы разве не заметили, — спросила меня Галина Владимировна после долгой нашей беседы, — вы не заметили, что Николай Николаич страшно любит Елизавету Ивановну?
И со свойственной ей точностью речевых акцентов, с этой ее необыкновенно милой манерой стоять на своем, удивляться, удивлять всякими парадоксами, весело смеяться, сказала:
— Он и сейчас влюблен в нее. Он ее совершенно обожает.
— А их любовь в молодости?! — как-то мечтательно произнесла Галина Владимировна. — Это же целая романтическая, даже нет — романическая история! Их обоих охватило внезапное и сильное чувство, от которого не захотели, не смогли избавиться ни он, ни она. Елизавета Ивановна поняла, как подчинилась ему всем своим существом, подпала под влияние сильного человека, который стал неожиданно для нее самым близким и дорогим.
…Дверь мне открыл Николай Николаевич. Помог снять плащ. Пригласил в кабинет и первым пошел мелкими шагами. Сел в кресло перед большим письменным столом. Выражение его лица говорило: я готов вас слушать… Он молчал, старенький мягкий человек, в тот первый раз по-домашнему, по-стариковски одетый, уютный, — что-то он делал до меня, на столе лежало сито с дыркой у края, наверное, он и чинил это сито. Руки его сейчас отдыхали, лежа на коленях. Взор был обостренно внимательным. Вошла Елизавета Ивановна, сухощавая, высокая, выше Николая Николаевича, не седая, в очках, более проворная, чем он, видно, что и теперь очень живая, и хотя ей восемьдесят девять, старушкой ее никак не назовешь.
Так мы познакомились перед моей поездкой в Норильск.
Урванцев и Норильск — два нерасторжимых понятия. Я ехала в Норильск, чтобы понять жизнь Урванцева.
Более шестидесяти лет назад, в 1919 году, маленькая экспедиция во главе с выпускником Томского политехнического института Николаем Урванцевым высадилась в Дудинке и пешком отправилась на то место, где сейчас стоит Норильск. Экспедиция искала уголь. Северный морской путь остро нуждался в топливе.
Тут была тогда голая тундра — и больше ничего не было. За спиной молодого геолога, кроме вуза, тоже, собственно, не было ничего. И для него, и для Норильска 1919 год стал началом всего.
Что же вместили в себя эти шесть десятков лет? Как были прожиты? В чем секрет цельности этой редкой судьбы? И чему стоит нам всем поучиться, чтобы успеть свои жизни потратить с толком?
Знаменитое имя Урванцева мне было хорошо известно по литературе. И о нем писали, и сам он написал немало. Вот — будто нарочно к моему визиту — подоспело издание новой книги Н. Урванцева «Таймыр — край мой северный». И я взяла ее с собой, чтобы Николай Николаевич что-нибудь написал мне на память. Однако на первый раз не дерзнула. Вот заслужу — тогда.
А Николай Николаевич, узнав, что я еду в Норильск, обрадовался, заинтересовался. Не готовая к разговору об «ученых делах», я и не стала его затевать, и вот — не было бы счастья, да несчастье помогло — отпирались сами собой замки просто к жизни двух на вид самых обыкновенных старых людей, сидящих сейчас передо мной.