Сквозь знаменитое и м я мне захотелось пробраться к живой сути ч е л о в е к а, и, как я теперь видела, не одного человека — Урванцева, а двух людей — Урванцевых. Мне захотелось этого не раньше, не предварительно, а внезапно, сейчас, в их доме — так было легко и просто с ними. Так легко и с любыми другими стариками, которые — только коснись — по-житейски расскажут о своих переживаниях. Мы редко и неохотно их слушаем.
— Что же вы не на даче? — в какой-то момент спросила я.
Мое слово «дача» крайне удивило Елизавету Ивановну. «Что вы? Какая дача?»
Да, конечно, у них никогда не было и не могло быть никакой дачи. Оба они — автомобилисты, и куда захотели — туда поехали. Только что вернулись они от знакомого егеря, охотились, наслаждались воздухом, лесом, рекой, но — замерзли. Очень уж плохое нынче лето.
Оберегая Николая Николаевича, машину сейчас водит только Елизавета Ивановна. В Ленинграде ее знают и как заядлого автомобилиста. (До последней поры она была общественным инспектором ГАИ!)
— Вы и на работу отвозите Николая Николаевича?
И опять это ее не принимающее «что вы?». Надо плохо знать Николая Николаевича, чтобы так подумать. Он спокойно переносит городской транспорт, на третий этаж своей ленинградской квартиры поднимается без лифта, а кусок Мойки — к Научно-исследовательскому институту геологии Арктики (теперь он относится к «Севморгео») — сознательно идет пешком, там у него любимые грачи, надо их покормить, послушать их разговоры… Да и есть о чем подумать на прогулке…
Город, в котором Урванцевы безвыездно живут теперь уже четверть века, связан тесно с их судьбой. В тридцатые годы, после норильских экспедиций, Николай Николаевич работал в НИГА, Елизавета Ивановна, окончив медицинский институт, начинала тут свою деятельность врача.
Оглядываюсь в кабинете Николая Николаевича по сторонам, тут интересно, как в музее. И духу нет от стандартного, холодного, нежилого уюта: все подчинено умственным трудам, удобству, покою, а любимые предметы и вещи возвращают к прошлому. Одна стека сплошь завешана акварелями Таймырского побережья — остров Диксон, прибой на острове Песцовом, верховья реки Агапы… Другие акварели изображают первые дома на Севастопольской улице в Норильске… Большие живописные портреты Елизаветы Ивановны и Николая Николаевича… Шутливый рисунок — на память от учеников… Цветные фотографии под стеклом — Елизавета Ивановна совсем молодая. Так выглядят невесты.
Пожалуй, можно спросить и об этом: когда и где они познакомились?
Так уж это странно произошло и так давно было — в 1922 году. Он приехал в Новониколаевск (Новосибирск) по делам… «Я был тогда довольно колоритной фигурой: человеком, только что вернувшимся с далекого Севера, где зимовал, вел разведку угля, путешествовал все лето по неизвестной реке и даже плавал на простой рыбачьей лодке далеко на побережье Ледовитого океана… Рассказывал я об этом с увлечением…»
Это было в веселой молодой компании, в застолье, и Николай Николаевич заметил, что его с особым интересом слушает молодая женщина с живым энергичным лицом, Елизавета Ивановна.
— Представьте себе, — прерывает она его монолог, — что Николай Николаич ни больше ни меньше, как произнес тогда во всеуслышанье: «Эта женщина будет моей женой…»
Как же он так у г а д а л судьбу? Чего тут было больше: интуиции? Таланта? Ведь только час как они были вместе, и он понял, что сидевшая напротив незнакомка и есть его единственная любовь.
Николай Николаевич даже не улыбнулся на мой вопрос, ответил серьезно, с достоинством:
— Передо мной сидела миловидная молодая женщина, в энергии которой нельзя было сомневаться ни минуты. Она оказалась в командировке, одна проделала путь от Москвы до Новониколаевска, что говорило о ее характере. Мне предстояла суровая жизнь путешественника, и разделить ее со мной мог только человек самоотверженный, умный и добрый. Я увидел, что Елизавета Ивановна именно такой человек, и не ошибся.
Николай Николаевич потянулся за чем-то на большом своем старинном письменном столе. Чего тут только нет: камни, компас, часы, линзы, гранки, ручки, кисточки, напильники, ножички, тетради, книги, мангазейский маленький тигель для плавки руды, лампа, которую держит молодой бронзовый сатир… Как много говорят вещи о хозяине! То, за чем тянулся Николай Николаевич, была толстая рукопись — триста страниц на машинке.
— Вот здесь, — он долго листал, — на сто девяносто второй странице я описываю нашу встречу с Елизаветой Ивановной… Можете посмотреть.