Он поднял на лоб очки, взял линзу, приблизил ее к тексту. Потом посмотрел на меня. Теперь, когда он был без очков, я видела его счастливые глаза.
Он только что завершил эту большую работу, посвященную норильским экспедициям 1919—1926 годов. Я прошу у Николая Николаевича рукопись домой — на два дня.
— С удовольствием вам дам, — говорит он. — Мне очень интересно мнение первого читателя.
Дочитывая очередную главу, я закрывала глаза, чтобы все это увидеть. Молодой горняк, высокий, поджарый, в форменной фуражке, лезет по крутому уступу Енисея, все осматривает, берет образцы — ищет уголь: «Промышленного значения такие прослои, конечно, иметь не могут…» И, значит, путь должен лежать дальше, в тундру, к норильским горам; под ногами — месиво глины и цепкие, как проволока, заросли карликовой березки; ледяная вода, тучи оводов, мошкары; олени, падающие от измождения, — шутка сказать, восемьдесят пять километров бездорожья и вечной мерзлоты; «темная пурга» — этот хаос в природе, когда «снежные иглы смешиваются со снежной пылью, взвихренной ветром с земли…».
Но снаряжается — по инициативе Урванцева — одна экспедиция за другой.
1920 год. Нащупан уголь. «Судя по осыпям, выходы пластов, по-видимому, окаймляют гору Шмидта…» Обнаружены сульфидные медно-никелевые руды на горе Рудной — всего в полутора километрах от угольных пластов горы Шмидта. «Такое благоприятное сочетание в природе встречается не часто».
1921—1922 годы. Первая зимовка. Строительство первого дома на нулевом пикете.
1923—1924 годы. Еще одна большая экспедиция. Она особая в жизни Урванцева. Он зимует вместе с Елизаветой Ивановной. Никакую свою будущую эпопею (даже и Северную Землю!) он никогда не поставит рядом с этой. Я спрошу — почему? «Как бы это вам помягче сказать? Кроме работы у нас был еще и медовый месяц…»
К р о м е р а б о т ы… В невероятно трудных полярных условиях, при самом минимальном и примитивном оборудовании непрерывно шла проходка двух штолен, была пройдена буровая скважина через все рудное тело, и тем определена его толщина… Тысяча тонн добытой руды — вот результат этой работы. А быт людей? Организация их труда? Сложные характеры… А громадное стадо оленей, доставившее сюда всю технику, снаряжение, продовольствие; — как сберечь его на обратный путь?
Участник этой экспедиции, большой друг и помощник Урванцева Виктор Александрович Корешков оставил воспоминания, привлекающие своей достоверностью, подробностями, точными характеристиками людей. О Николае Николаевиче в них рассказано не елейно, не подобострастно — виден человек деятельный, решительный, на которого временами находило угрюмое молчание. «…Это обычно бывало в периоды неполадок в работе экспедиции. Нужно пояснить, что такие периоды были для нас тягостными. Его все раздражало: и наша веселость, и плохая погода, но он обычно уходил тогда в свою комнату…»
Елизавета Ивановна, надо думать, и тут выручала всех, но вспыльчивый руководитель огорчал и ее.
У скольких супружеских пар был т а к о й медовый месяц?
Вот еще один штрих из рукописи. «В нашей комнате под кроватью лежал динамит «гремучий студень». Рядом у кровати стоял сундук с бикфордовым шнуром и чемоданчик с капсюлями. Теперь мы с Елизаветой Ивановной ограждены со всех сторон».
Трудно, но молодоженам не изменяет чувство юмора.
Елизавета Ивановна — врач экспедиции, но лечиться к ней приходят в основном местные жители, они любят доктора и жалуются то на «кашлю», то на «брюхо». Елизавета Ивановна — и прекрасная хозяйка дома. Она умудрилась привезти из Красноярска самовар, чайный сервиз, обеденную посуду, и «эта сервировка, — как напишет Николай Николаевич в рукописи, — создавала приятное чувство домашности». И дальше, после точки, без абзаца, последуют слова: «Говорили о Норильске, о его будущем».
В домике был граммофон и пластинки, слушали Собинова, Шаляпина, Нежданову… «В карты играли мало, разве только в пургу, когда на улицу и носу высунуть нельзя. Собиралась партия в преферанс. Я в карты никогда не играл, не любил это занятие».
«…Из дома в ясную погоду было видно и слышно, что делается на горе Рудной. Светились огоньки штольни и вышки, слышно постукивание молотка по буру, стрекот мотора».
«…Уже накопилась опытная партия руды. Но вывезти ее нам будет трудно. Руду отправляем в Петроград в деревянных бочках, а складываем до Дудинки — в мешки. Бочки легко купить в любой фактории».
Экспедиция подходит к концу. Наступает время расчета с рабочими. «О нас, судя по всему, забыли, и перестали переводить на текущий счет Красноярского банка деньги…» Надо кого-то посылать в Москву, в Центрпромразведку. Но — кого? Всех перебрали по пальцам. Кроме Елизаветы Ивановны — некого. «Послать ее в далекий путь одну решиться нелегко, однако иного выхода нет».