Николай Николаевич пишет о Елизавете Ивановне редко. Она — герой повествования наравне со всеми другими. Мы нигде не прочтем «личного» и «волнующего», как он скучал без нее или как нервничал, когда ей приходилось брать на себя непомерную ношу. Но детали, будто бы сухо изложенные, обретают в его воспоминании о былом по-настоящему лирическую силу.
…Она едет в Москву. На Енисее ледоход. Попутных пароходов нет. На счастье, подвернулся катер, но места в каюте и кубрике заняты. Она шесть дней мерзнет на палубе в маленькой палатке, но в двухстах километрах выше Туруханска не станет и этой счастливой оказии: катер уйдет вверх по Нижней Тунгуске. Теперь остается один, подсказанный местными рыбаками путь — бечевой на собаках. Собаки бегут по берегу и тянут лодку, а хозяин правит… Добрые люди достали лодку, дали двух собак, — так и двигалась Елизавета Ивановна до Енисейска. Она очень устала, лицо ее распухло от укусов комаров и мошек. Попавшиеся в пути знакомые Урванцеву топографы сфотографировали ее и подарили «моментальный» снимок на память. Он ей очень пригодится в истории с «выколачиванием» денег. Их, конечно, не будет в Москве. И ее пошлет в Петроград, предварительно позвонив в Петроградский геолоком, сам Иван Михайлович Губкин, которому были тогда подчинены все геологические и геологоразведочные работы. Но, несмотря на это, препятствия появятся и здесь. Тогда Елизавета Ивановна прорвется на ученый совет геолкома и попросит ее выслушать: вот доклад ее мужа, Урванцева, о проделанной работе, вот — та фотография. («Может быть, она их убедит?») И что же? Убедила именно фотография. Сняв со сметы каждой из экспедиций и партий понемногу денег, собрали необходимую сумму. Через неделю, получив полный расчет, Елизавета Ивановна уезжала новым экспрессом Москва — Владивосток в Красноярск.
…Надо закрыть глаза, чтобы все это себе представить. Острее увидишь — лучше поймешь.
Вот уже второй или третий день гуляю по Норильску. Ищу его «лицо» и не нахожу. Это стыдно и нехорошо — нести в себе невосхищение Норильском. Ругаю дождь и низкое небо, — видно, они так придавили чувство. Открытие города произойдет, я это точно знаю, но почему не сразу? И как оно возникает у других?
Вот и хожу в предчувствии открытия. Нетерпение мое велико.
Арсений Иванович Башкиров оторвался от казенных бланков и графиков, лицо у него усталое, и только по глазам понятно — не казенный он человек. Нервный, горячий взгляд его выражает душевное беспокойство.
Башкиров не только директор Музея истории Норильского комбината, он еще и журналист, и историк, и горняк по профессии. Но самое любимое — история. Так, по любви, он занимается семидесятыми — восьмидесятыми годами России, а поскольку уже много лет живет на Крайнем Севере, то «копает» клады и этого края. Амундсен, Нансен, Вилькицкий… Он задумал книгу о первопроходцах.
— Урванцев? Я завидую вам. Рад, что собираетесь написать о Николае Николаевиче. Я близок к этому материалу, но мне иногда кажется, что у современных людей притухает интерес к истории: ну что, мол, «первый домик», ну что — «Урванцев»? Должное, разумеется, отдается, — я не об этом, не хватает душевной потребности обращаться к прошлому, к н а ч а л у. Я сам занимаюсь первопроходцами не случайно, для меня п е р в ы й ш а г — это всегда свято… Вы только представьте себе, закройте глаза и представьте…
— Да закрывала я, Арсений Иванович.
Меня рассмешил его совет. Пришлось честно признаться в одинаковости нашего с ним творческого метода.
Но он не смеялся и велел мне все-таки представить тундру, замкнутое пространство в горах, где ни души вокруг, и только кучка людей, каких-то странников, чудаков — они завязают в грязи, мерзнут, мокнут, страдают физически и нервно… Во имя чего? Что их ведет — все дальше, все глубже?
Он был прав. Увы, я столкнулась в Норильске с этаким арифметическим подходом к переоценке ценностей: если-де подсчитать заслуги, то были и работали здесь геологи, у которых этих заслуг больше, чем у Урванцева. Сам этот подход никакого отношения к делам Урванцева и к личности Урванцева, разумеется, не имеет. Николай Николаевич не ставит себя ни выше, ни ниже коллег. Он лучше других знает, сколько с Норильском связано замечательных судеб ученых, исследователей, строителей города и комбината…