Правда и скромность — вот два основных условия, которым он следовал в жизни, следует и теперь, работая над книгой воспоминаний. Ему важно оставить молодым геологам, географам, путешественникам, полярным исследователям свое понимание долга перед Родиной, ее богатствами, природой, недрами.
Мы договорились с Башкировым съездить вечером в домик Урванцева, в тот самый первый дом на нулевом пикете.
К вечеру появилось наконец солнце, и город стал, конечно, совсем другим. Нарядные люди прогуливались по его главному проспекту. Но дело было не только в солнце. «Норильск надо узнавать, отталкиваясь от истории», — догадывалась я и волновалась в ожидании встречи с прошлым.
Автобус выехал за черту города. И тут вскоре качался д р у г о й город — старый. Его не сломали, не перестроили, и не нужны старые кадры кинохроники, чтобы войти в прошлое Норильска. Вот оно. Первые улицы — Октябрьская, Заводская… Дома, дома, голые дворы — ни единой краски пейзажа, его нет. Но если всмотреться, то увидишь, как преодолевали свое архитектурное однообразие эти «простые» дома: наличники у окон — то белые, то красные, какая-то декоративная малость, но она есть почти в каждом здании, вот плоская крыша, а вот ее приподнял над центральной осью треугольник, вот ритм колонн перебивает резкая асимметрия…
С Заводской сворачиваем на Горную: маленький отросток, самая первая улица, которая начиналась от дома Урванцева. Он стоит на обочине дороги и напоминает магазин, лавку, чуть вдали от другого жилья, рядом с автобусной остановкой. Кто-то заглядывает в окошки.
Мы нарочно тянем время, чтобы войти в дом не сразу, — надо вжиться, попривыкнуть к месту, оглядеться.
Рыжим ворсистым ковром окутана гора Рудная, — все сегодня в фокусе, ясный вечер, не заволоченный дымом, и видны ее складочки, прожилки, — и рядом в крепях и в арматуре гора Шмидта, как бы спеленутая для прочности железом.
Поднимаемся на ступеньки. Арсений Иванович открывает дверь с в о и м ключом. Он — хранитель дома. Для всеобщего обозрения музей еще не был открыт, только что утвердили штатное расписание. Но стоит Арсения Ивановича попросить, и он с удовольствием, как бы ни был занят другими делами, приводит сюда и гостей Норильска, и норильчан.
Сени… Дверь из них в само жилище обита оленьими шкурами, как и было, — для тепла. Остро пахнет прохладой и смолой. Капельки смолы выходят на поверхность бревен. Здешняя лиственница… Ох, и помучились с ней первые строители! Растет она медленно и потому отличается мелкослойностью и смолистостью. Эта несчастная смола то и дело забивала зубья пил, спасибо, что у запасливого завхоза экспедиции Андрея Ивановича Левковича нашлась банка с керосином, и спасибо, что лиственничная смола растворялась в нем.
Да, сегодня нам легко сказать: «Ах, как хорошо здесь дышится!»
Мы только что прочли у Арсения Ивановича в кабинете воспоминания, присланные на его имя из Куйбышева восьмидесятипятилетним Николаем Валентиновичем Умовым. В 1921 году, когда он был студентом Томского технологического института, Урванцев пригласил его с собой на Таймыр — строить и зимовать. Николай Валентинович прислал и фотографию тех лет — ежиком стриженные волосы, густые брови, усики. Лицо волевого и умного человека. На светлой рубашке — галстук-чулок, прикрепленный к воротничку запонками. Таков портрет строителя дома Урванцева, который и теперь, спустя столько лет, вспоминает то трудное время с волнением.
Тем же волнением наполнена сегодня атмосфера в домике-музее. Три комнаты, маленький коридор, кухня… Тут мало вещей и предметов — только самое необходимое. Кровать, стол, чугунный камелек, керосиновая лампа под потолком… Ружье, накомарник, кайло, ковш… Документы и фотографии рассказывают обо всех норильских экспедициях, которыми руководил и в которых участвовал Урванцев. Камни, карты, справочники…
Комната Николая Николаевича и Елизаветы Ивановны. Пусть простят мне будущие хранители, но такое настроение — и Арсений Иванович разрешает мне посидеть на кровати, покрытой шкурами, той самой, под которой хранился динамит. «Ну как?» — спрашивает. «Прекрасно». Мы любуемся портретом Николая Николаевича на бревенчатой стене. Как нигде, он здесь похож на себя, удивительно точно передан характер, напряжение мысли, он сидит, подперев рукой подбородок, — излюбленная поза. Картина в бликах желтого света — от костра или зарева. Арсений Иванович не может скрыть радости, когда видит лица людей, потрясенных маленькой экскурсией. Так счастливы люди, исполнившие дело. Именно его руками тут все отмерено, выпилено, отшлифовано, проявлено, приклеено, вымыто…