— И тогда…
— Тогда к ним принимаем другие меры воздействия, смотря по проступкам. Остальные же бросают свои затеи: никому не хочется садиться в тюрьму или в колонию. Да и знают, что мы не оставляем их без внимания. Надо бороться за человека.
— А кто эти ребята, из каких семей? Вы проводите какой-нибудь анализ?
— Конечно. Большей частью из семей, которые семьей-то трудно назвать: уродство одно. Отец — пропойца, бездельник, не приносит в дом, а тащит из него все что попало. Держит над женой и детьми кулак. Бывает, оба пьют беспробудно — и мать, и отец, а дети бесхозны. Или мать одна — от кого сына приобрела, не скажет, потому что не знает. Она занята собой, ребенок ей обуза, лучше бы его совсем не было… Нередко в таких семьях кто-либо уже побывал в тюрьме. Словом, там, где дети брошены, о каком воспитании может быть разговор? Но правила нарушаются исключениями: вроде бы и семья цела, и родители непьющие, и дети ни в чем не нуждаются, а в поле зрения милиции попадают. Значит, какой-то разлад в семье скрытый или самое обыкновенное неумение воспитывать.
Вот и выходит, что сыщику, старшему инспектору уголовного розыска майору милиции Михаилу Александровичу Соколову (разумеется, не ему одному) приходится среди прочих своих обязанностей ставить на ноги подростков.
Вспоминаю, как однажды, проходя мимо сквера, я услышал вопль отчаявшейся, видно, матери: «Паразит ты, больше никто! Иди, пусть тебя жизнь научит!» А сын, на полторы головы выше матери, в добротном пальто и меховой шапке, что-то ответил ей с наглой усмешкой, перемежая слова непотребными, и под одобрительные возгласы приятелей пошел прочь. Что произошло — не знаю и никогда не узнаю, но в памяти осело исстрадавшееся, перекошенное от горечи и обиды, в слезах, лицо женщины, ее легкое платье (дело было зимой, в мороз) и слова: «Жизнь научит!» Что она вкладывала в свои слова? Конечно, надежду, что жизнь научит сына хорошему. Но кто, когда, если упущено многое, почти все? Посторонние люди? Милиция?
Жизнь человека до зрелости укладывается в цепочку: семья — почти для всех детский сад — школа (обязательно!) — производство. Много воспитателей на этом пути, но семья постоянна, она ближе к ребенку, тогда как остальные воспитатели чередуются. И вот нередко в эту цепочку врывается стихия улицы (тоже жизнь!), а вслед за ней — милиция. Последнее дело, когда начинающий жизнь подросток обретается в коридорах уголовного розыска. Плохо, когда молодого человека берутся воспитывать милиция или армия. Получается, что верх над всеми прошлыми воспитателями взяла улица.
Милиция — не академия педагогических наук. Это — карающая сила. Но прежде чем принять крайнюю меру — лишить свободы, не можно, а нужно еще предупредить человека, поговорить с ним, помочь избежать пагубного поступка, наконец, простить на первый раз, если не слишком серьезно нарушение закона. Словом, повлиять на разум. Это гуманно, но это и хлопотно.
Поговорить с молодым человеком можно по-всякому. Наверное, с будущими правонарушителями разговаривали («воспитывали»!) не раз и дома, и в школе. Михаил Александрович не педагог, но что-то в нем, видимо, есть от педагога — умение расположить к себе. Он не сюсюкает, но и не впадает в другую крайность: не кричит, не стучит кулаком по столу. Он разговаривает как равный с равным, как мужчина с мужчиной, как отец, заинтересованный, чтобы сын не споткнулся о первый порог на жизненном пути. Может быть, последнее и есть самое главное. У многих ли из его подопечных есть отцы, а если есть, то говорили ли они когда-нибудь вот так, со всей сердечностью и болью за него?
Как-то раз Соколов познакомил меня с молодым мужчиной, — назову его Алексеем. Сейчас они с Соколовым добрые знакомые, даже больше, может быть, товарищи, хотя разница в годах у них солидная: Алексей вполне мог бы сойти за сына Михаила Александровича. Иногда соберутся и поедут на рыбалку или в лес за грибами, до чего Соколов великий охотник, а то и просто так Алексей заглянет к Соколову домой, в гости. А было время, когда Соколов выслеживал Алексея, как преступника, охотился за ним.
— Помнишь, как я тебя ловил?.. А ты хитер, хитер!.. — с нотой восхищения в голосе проговорил Михаил Александрович. — Знаем: тут где-то, поблизости, все обшарили, а его, сукина сына, нет, как в воду канул! А он чью-то коляску с ребенком схватил возле магазина и катит не спеша, словно прогуливается. Артист! Но потом кто-то из наших распознал: да вон же он!..
— Если бы поленница не рассыпалась под ногами, ушел бы, не взяли, — засмеялся Алексей, довольный признанием его лихости и смекалки. — Надо же, не вовремя развалилась!