— Проходите, — сказал он глуховатым, с хрипотцой голосом.
Из небольшой, заставленной вещами прихожей мы прошли в светлый кабинет. Письменный стол у окна, тахта, телевизор, книжные секции.
— Садитесь.
Был он, судя по всему, немногословен. Я сел в предложенное кресло, он занял место за письменным столом, сдвинул в сторону стопку бумаги, исписанной крупноватым почерком.
— Готовился к выступлению по книге Леонида Ильича Брежнева, — пояснил Миронов и, помолчав, добавил сдержанно: — Имею отношение к освоению целины…
На спинке стула висел его пиджак с тремя орденами «Знак Почета», многими медалями, в том числе «За освоение целинных земель», и нагрудными знаками отличия.
В комнату вошла невысокая седоватая женщина.
— Моя жена, Зоя Иосифовна, — представил ее Миронов.
Говорят, что супруги, долго прожившие вместе, становятся похожими один на другого. Мироновы вот-вот отметят золотую свадьбу, и я, мельком поглядывая на обоих, усматривал в них это неуловимое сходство, которое при всем внешнем различии сквозило в облике каждого, в манере общаться, говорить, понимать друг друга с полуслова.
Объяснив вкратце, каким образом я услышал в Талды-Кургане фамилию Миронова, я раскрыл блокнот и приготовился слушать.
…Позже, у себя дома, разбирая подробную запись нашей первой беседы, я невольно думал о том, легко ли человеку рассказать свою жизнь, которая для него самого лежит как на ладони, а для постороннего скрыта за семью замками. Где найти, подобрать ключи к этим замкам, чтобы все прожитое и пережитое раскрылось чужому взгляду широко, обозримо, как из распахнутого окна? Какой живой водою окропить обрывочность воспоминаний, чтобы срастить их в единую память о прошлом, которое некогда было будущим, а ныне вошло в плоть и кровь настоящего? И какие найти слова, чтобы бесстрастная хронология дат и событий зазвучала не чьей-нибудь, но только твоей собственной повестью временных лет, неповторимой, как неповторимы сами люди, и значимой, как само время?
На мой первый вопрос Миронов ответил скупо:
— В Казахстан направила партия. Поехал на два года, а прожил там двадцать девять лет.
Мне показалось вначале, что скупость его слов объясняется свойством его натуры, но потом я понял, что лаконизм их идет не от привычки быть немногословным, а скорей от желания сразу же, именно с первых слов, обозначить то, что он считает для себя самым главным в своей жизни и без чего вся его долгая жизнь лишилась бы внутренней опоры, стержня. В этом смысле Миронов выразился предельно четко и точно.
Во время нашей беседы из соседней комнаты то и дело доносился детский голосок, звавший бабушку. Зоя Иосифовна поминутно отлучалась. Возвращаясь от внучки, снова присаживалась на краешек тахты и внимательно, я бы сказал, пристрастно слушала все, что рассказывал муж, уточняла его, добавляла что-то от себя. Реплики ее были всегда уместны, конкретны.
— Она больше помнит, лучше рассказывает, — признался Петр Яковлевич. — Журналистка по профессии, газетчица. И в партии скоро уж полвека.
— Да, все вместе прошли, вместе пережили, — кивнула она. — И четверых детей вырастили…
— Может, начать просто с биографии? — предложил я Миронову, когда Зоя Иосифовна снова вышла из комнаты.
— Что ж, это будет проще, — согласился он и замолк, собираясь с мыслями. — Родился в Петербурге, учился в Петрограде, работал в Ленинграде…
У Мироновых, живших в Петербурге на Песках, не принято было нежиться да бить баклуши. Семья была немалая — десять ртов, на жалованье отца, служившего по почтовому ведомству, жилось нелегко, мать из сил выбивалась, чтобы накормить, одеть, обстирать детей, и вслед за старшими Петру с мальчишеских лет пришлось работать.
Ему еще не исполнилось тринадцати лет, когда в 1918 году из голодного, холодного прифронтового Петрограда его увезли в Тульскую губернию, где он летом за гроши пас чужую скотину, а зимою — благо знал грамоту — сидел переписчиком в суде, корпел над бумагами, перебеливая прошения и жалобы.
Вернувшись домой, в Петроград, два года ходил в учениках у парикмахера. Но не лежала душа паренька к цирюльному занятию, хотелось мужского дела, манила рабочая профессия, звали заводские гудки трудового Питера, и он постучался в двери фабзавуча на Балтийском судостроительном. Отучившись положенный срок, освоил непростое, равное столярному ремесло модельщика и остался на том же заводе.