— Рана ерундовая, в мякоть. А получилось так, что на мне была шинель, гимнастерка, под ней — свитер. Осколки втянули тряпье в рану, и крови нет. Да и боли особенно не чувствовал. А к вечеру плохо стало, разболелась рука, жар начался. Показал санинструктору. Он, ни слова не говоря, тряпки рванул, кровь хлынула, боль адская, в глазах черти черные заплясали, и я — с катушек долой. Привезли в госпиталь, сделали операцию. Положили. Лежать надо. А я не могу. Меня тогда старшиной дивизиона назначили, и еще замещал я комсорга полка. Не мог я лежать, не до лежания. У меня машина тогда была, по должности. Я и убежал к себе в часть…
Операцию Соколову делали спешно, не все осколки вынули. Рана не заживала. Когда война кончилась, в первую же демобилизацию его отправили домой, в Ленинград.
Вернулся он на свой завод, походил, посмотрел. Печальное было зрелище. Одни стены, аппаратуры — раз-два и обчелся. Все требовало восстановления, отладки, умелых рук.
Поставили Соколова сразу контрольным мастером в четвертый цех, единственный, который сумели пока запустить в работу. Делали маленькие выключатели на шесть киловольт (до войны завод поставлял на двести двадцать и даже триста восемьдесят киловольт!), испытывались соленоиды для трамваев, словом, занимались тем, в чем остро ощущало нужду расстроенное хозяйство.
Как-то раз Соколов встретил на улице Катю, обрадовался. До войны ходил с ней на танцы, а потом потерял след. Поговорили. Узнал, что работает она на «Скороходе», пережила блокаду, осенью сорок первого года в числе других комсомольцев работала на оборонительных сооружениях под Лугой… Соколов рассказывал о себе… Да разве наговоришься зараз, когда люди нравятся друг другу! Стали видеться все чаще и чаще и вскоре поженились.
Теперь у него появилась семья. Соколов ходил на завод в радостном, приподнятом настроении, но к концу дня уставал чрезмерно: все работали тогда не считаясь со временем. Завод преображался. Вступали в строй цех за цехом. Начали испытывать выключатели на двести восемьдесят киловольт. Значит, достигли довоенного уровня. Хорошо! Соколов прекрасно зарабатывал, приносил в дом до трех тысяч рублей, деньгами тех лет, конечно.
И вдруг все изменилось. Вызвали его однажды в райком партии. Секретарь сказал, что милиция сейчас нуждается в сильных, отважных людях и выбор, среди прочих, пал на него, Соколова. Кому, как не вчерашним солдатам, защищать имущество государства и граждан? Подумайте, посоветуйтесь дома и решайте, но быстро, сказал секретарь.
Соколов мог ожидать какого угодно разговора, но не такого. Слишком уж далек он был тогда от милиции.
Весь вечер обсуждали они с Екатериной Ивановной предложение. А обсуждать было что. Тем более, что секретарь не сулил золотых гор. Наоборот, прямо сказал, что заработок будет меньше. Соколов знал жену: она не пойдет против его роли. Как решит, так и будет правильно. А он думал о том, что раз его вызвала партия, значит, он нужен, необходим на новой работе. И дал согласие.
Его направили во Фрунзенский районный отдел милиции.
— Тогда в милиции были такие должности: помощник оперуполномоченного, или, как обычно говорят, пом. опера, опер и старший опер. Затем сыщик и старший сыщик. Послали меня старшим сыщиком в сороковое отделение, чтобы зарплата повыше была: пожалели, наверное, — даже на этой должности я почти в три раза терял по сравнению с заводом. А я думаю: ну какой я сыщик? Да еще старший. Я же представления не имею, откуда и что начинается. Школы нет… От старшего отказался, наотрез. Черт с ними, с деньгами, главное — дело. Ладно, сказали, тогда иди сыщиком в отдел, там тебе помогут. Пошел. Направили меня в карманную группу, то есть на борьбу с карманными ворами. Первым моим учителем был лейтенант Масарский. Стал у него набираться ума-разума. За несколько месяцев освоил эту науку. Стал я старшим группы, через год присвоили младшего лейтенанта, и дальше все пошло само собой.
Семнадцать лет воевал с карманниками Соколов. Знал их всех как облупленных — по именам, кличкам, изучал их приемы, повадки, привычки, даже личную жизнь. Они его тоже знали, боялись, но уважали. Уважали за то, что не кричал на них, не унижал, не ругал. Постепенно измельчало это племя, повывелись карманники. Рука Соколова чувствовалась. Разумеется, не одного Соколова. Он работал с товарищами, коллегами и всегда ощущал рядом их дружеское плечо. И еще Соколов понимал, что одна милиция, как бы она прекрасно ни работала, не справилась бы со своими делами, если бы ей не помогали люди, жители города — общественность. Соколов находил добровольных помощников на заводах, в институтах, сплачивал группы дружинников. Во Фрунзенском универмаге у него работала дружина, в которую Соколов вовлек даже директора.