— А если я?.. — спросил Ракитин.
— Тогда… что бы ты тогда хотел?
Тот подумал и сказал:
— Мать свою хотел бы повидать. Вызовите ее сюда.
— Договорились.
Ракитин двинул пешку. Играл он уверенно, умно. Но Бычков со своим математическим складом ума не уступал ему. Партию играли долго, напрягая все силы. Бычков выиграл. И вторую выиграл, но гораздо уже легче. Ракитин помрачнел. И попросил все-таки сыграть еще раз… Надвигалась ночь. Иногда в кабинет Бычкова заглядывали коллеги и захлопывали дверь, пожимая недоуменно плечами: играет с преступником в шахматы? Ну и дела-а!.. Не знали они, что Виктор Павлович сам с большим удовольствием полежал бы сейчас дома на диванчике с газетой в руках.
Проиграв последнюю партию, Ракитин молча сложил фигуры, сказал хмуро:
— Раз уговор был, то слушайте… Записывать будете?
— Буду.
За окнами посветлело, а Ракитин все рассказывал и рассказывал, с каким-то ожесточением, словно очищал душу от скверны. Бычков писал. Страшненьким человеком оказался Ракитин, весьма… Но Бычков ни малейшим намеком не подал вида, что изменил отношение к нему. Наконец закончили. Ракитин подписал листы протокола, потом проговорил с тоской и неверием в голосе:
— Мать-то мою теперь уже не вызовете?
— Почему же, вызовем. Повидаешься, — ответил Бычков.
Ничего противозаконного в раскрытии этого сложного преступления, разумеется, не было. Но произошло оно как-то уж очень необычно, не по криминальным законам и вроде бы просто. Может быть, со стороны и могло так показаться, но на самом деле не просто: ведь другие-то не сумели!
В молодости, когда Бычков делал первые шаги на милицейском поприще, он занимался малолетними преступниками — подростками, обездоленными гражданской войной, которая все еще давала о себе знать. Некоторым службистам Бычков казался чудаком, действовавшим не по раз навсегда установленным правилам, а бог знает как. Но, к удивлению, добивался редких успехов. Один его коллега, работавший с ним в то время, рассказал о таком эпизоде. Ловили однажды пацанов, мелких воришек, которых накрыли на рынке. Те бросились врассыпную. Бычков погнался за одним, сверкавшим лохмотьями и голыми пятками, в картузе, натянутом на самые уши, стал быстро его нагонять (Бычков еще на заводе серьезно занимался легкой атлетикой и боксом, и ему не составляло труда настичь беглеца), догнал, но не стал хватать за шкирку, а продолжал бежать молча рядом. Мальчишка с испугу ринулся в сторону из последних сил, а Бычков — тут как тут. Наконец малец остановился в изнеможении, дыша как загнанная лошадь и размазывая пот по грязному лицу.
— Ну, — сказал Бычков, смеясь. — Ты же бегать совсем не умеешь. Кто так бегает? Посмотри: у тебя уже язык на плече, а я старше тебя, но даже не запыхался. Давай-ка, брат, разберемся сначала с нашими делами, а потом я научу тебя, как надо по-настоящему бегать…
Нехитрый фокус, а ребячье сердце было покорено.
Давно это происходило. Выросли те мальчишки. Взрослые парни, портившие кровь Бычкову, стали дедами. Самому Виктору Павловичу под семьдесят, но все равно жизнь его крепким узлом связана с ними. Он знает судьбу многих, которых считали отпетыми, но которых сам Бычков такими не считал и продолжал в них верить. Иногда встречается с ними, ему рассказывают о других. Конечно, не все вышли с честью из жизненных бурь, но таких земля долго не держит, рассыпает в пыль. Зато жизнь остальных доставляет ему радость, удовлетворение, потому что и он причастен к этим судьбам.
Выйдя в отставку, на пенсию, Бычков долгое время был одним из руководителей народной дружины Ленинского района, где жил с самого детства. (Как-то раз в кино я увидел с экрана знакомое лицо. В эпизоде киножурнала показывали награждение дружинников, в том числе Виктора Павловича, заместителя начальника штаба.)
В один тихий осенний день он отправился с трехлетней внучкой гулять и возле старого дома на Измайловском проспекте заметил группу людей — мужчины в небудничных костюмах, при галстуках… Господи, да это же… Целый букет! И с женами… Не успел подойти, как один из них, невысокий, худощавый, с густой седеющей шевелюрой — Виктор Ш. — окликнул с радостью Виктора Павловича и порывисто пошел навстречу.
Бычков от удивления развел руками, засмеялся:
— Фотографа вызывать или не надо? Что-то происходит, вижу, дело серьезное.
— Еще бы… Шапки долой. Степану Васильевичу орден дали. Трудового Красного Знамени…
— Ну-у, Степа, поздравляю!.. С меня приходится, — весело проговорил Бычков, с чувством пожимая лапищу круглолицему мужчине, с крупным носом и тяжелым подбородком.