Родился я в одиннадцатом, выходит, лет на восемь позже нашего «голландца», которого ты в давешней заметке динозавром обозвал. Никакой он не динозавр, а что ни есть работяга стоящий. Динозавры же никакую работу не работали, тунеядствовали на земле, растения полезные под корень уничтожали, оттого и следов не оставили. А «голландец» — трудяга. Он баржи затонувшие с провиантом еще при царе поднимал. А в Отечественную — катера торпедные, изувеченные в боях, на стенку для ремонта ставил…
Своей тяжелой рукой Егорыч похлопал по вентиляционному раструбу, торчащему над пропастью котельного отделения.
— Значит, родился я при старых порядках… Советская власть не в один день учреждалась. Особенно в нашей тверской деревне. Стало быть, и рос я как бы еще при старых порядках… Однако давай-ка будем в словах очередь соблюдать. В разговоре тоже надо курс держать, а то недалеко уплывешь… Как родился, крестился — неинтересно. Начну прямо с учения. В школе я, как сказал бы внук, был ударником. Мои однокашники уличанские еще «аз» и «буки» слагали, а я уже сказки читал.
Читал я много. Родители поощряли. Бывало, отец с дедом кожухи шьют, а я при свете лучины или каганца Прибоя-Новикова читаю… У отца Владимира брал. Такой уж у нас поп был, как бы прогрессивный. Ну, ладно, бог с ним. А то еще напишешь, что батюшка мне путевку в жизнь дал.
Всего Новикова-Прибоя прочитать не успел. Отец сшил мне кожушок да отправил в Москву учиться. Нет, не на рабфак или еще куда по той же части. На рабфак меня наши деревенские комсомольцы обещали послать. Подрасти только, говорят, годика через три. Но их тут мой батька опередил. Он считал, что рабфак — блажь непозволительная для деревенского парня. Грамоту освоил — и ладно, теперь овладевай ремеслом. И послал он меня учиться на краснодеревца…
Кроме меня Егорыча слушают еще и члены обоих экипажей — крана и катера. Я нахожусь на плавкране в тот момент, когда его команда совместно с водолазной бригадой завершает укладку водозабора крупнейшей в Ленинграде насосной станции. Сейчас, пока Владимир Цуприк отыскивает под водой стык и обследует траншею, большая часть людей свободна.
Цуприку не просто отыскать стык. Осенние дожди снизили видимость до нуля, и водолаз орудует вслепую. Да и течение здесь, на нижней ступеньке Ивановских порогов, не очень-то способствует подводным работам. Для того чтобы Цуприк мог удерживаться на месте, ему опустили балластину — пятипудовую свинцовую болванку, которая выполняет для водолаза роль якоря.
Из динамика доносятся хрипловатые звуки. Егорыч умолкает, прислушивается к голосу водолаза, сильно искаженному динамиком. Кое-что можно разобрать: «Я ехала домой, я думала о вас…»
— Ишь ты, поет! — простодушно восхищается Егорыч. — Небось, как рак ползает вокруг балластины, а поет… А мы тут вроде бы и на свободе, а понурые ходим… Ну, так на чем мы остановились? Ага. Значит, послал меня на краснодеревца учиться… Нет, не жалею, хорошая специальность. Да и с детства у меня интерес к дереву был. У деда в плотницкой все время обретался.
Мастер мой человек серьезный был. Щербатить материал не позволял. А загуби я понапрасну инструмент — так он бы меня со свету сжил. Так-то. Однако мы с ним мирно жили. Даже похвалил он как-то меня: «У тебя, Петр, — сказал, — рука твердая и глаз верный. Дерзай далее». Я и дерзал. Старался преуспеть в этом деле… — Егорыч вдруг умолкает и задумчиво смотрит на воду, в то место, где всплывают пузырьки, выдающие местонахождение водолаза. — Да-а-а… А вышло так, что учиться не довелось и в мастерстве вершин не достиг. На транспорт пришлось перейти. Можно сказать, ради куска хлеба. В те времена на транспорте паек давали и заработки неплохие были. А у меня семья, вишь, образовалась. Моя благоверная в тридцать пятом Валентина принесла. Зина в тридцать седьмом родилась. А вслед за ней и Виктор объявился.