Из динамика доносится:
— Наживил! Прихватил тремя болтами.
Лицо Крупнова, пасмурное, изборожденное морщинами и темными полосами, оживает.
— Прихватил все же… Ну, где три — там и тридцать. Глядишь, к шести управимся.
А вот у кранмейстера, кажется, другое мнение. Он пристально смотрит на какое-то суденышко, приближающееся к плавкрану. Большегрузный катер вниз по течению идет полным ходом. Весь в бурунах, от борта длинные усы волн. Тревожно завыл гудок, подающий полагающийся в этом случае сигнал. О том же семафорят и зеленые флаги у клотика: «Тихий ход! За бортом водолаз». Но катер, не сбавляя хода, пиратским аллюром проносится мимо в нескольких метрах от крана. Все уныло смотрят на приближающийся вал воды. Что сейчас будет?
Кран и бот громыхают бортами. Из динамика доносится нечто малоупотребительное. Но смысл понять можно: болты срезало. Около четырех часов торчал на дне Цуприк, с невероятным трудом наживил стык, и все перечеркнуто единым росчерком какого-то лихача. Придется начинать сначала.
И Цуприку. И Яковлеву.
А Егорыч окончательно теряет интерес к разговорам.
— Шел бы ты в каюту, — прогоняет меня кочегар. — Опять бодяга начинается. Повторять стыковку будем. Видишь, второго водолаза обряжают. Сколько пару зазря в атмосферу уйдет, пока он там местность всю на четвереньках ощупает, пока освоится да стык наживит… А ты иди в мою каюту. Я тебе уже пар подал. Там теперь тепло. Строчи свою заметку. Хоть ты грей кости, а нам не придется.
Механизмы остановились далеко за полночь. Я слышал, как укладывались в красном уголке водолазы, удравшие на ночь со своего катера. Холодным чистеньким каютам они предпочли замызганный, но теплый, обогреваемый паром трюм «голландца». Водолазы возбуждены, перешучиваются. Сегодня последний день работ. Водозабор установлен на веки вечные. На дно Невы вместе с оголовками уложено двести пятьдесят метров труб.
— Небось, батя, досталось тебе, — слышу чей-то густой голос. — Сколько угля съела «вира-майна», пока мы там с болтами цацкались…
— Да и вы не по бережку разгуливали. Видел, какие вы квелые из своих резиновых шкур выползаете. — Я слышу неторопливое рассуждение Егорыча. — Вы же там на привязи. Как раки в глине ковыряетесь. Воздух по норме получаете. А у нас тут воздух свежий, простор — разве это можно сравнивать… — Потолковав с водолазами, кочегар не спеша поднимается по трапу. И вдруг останавливается на верхних ступеньках.
— Ребята, может, кому банька нужна? Шумните мне — пар на душ подам…
Знаю, Егорычу предстоит еще одна чистка перед сдачей смены. Третья по счету, самая трудная. Не следовало бы ему про душ напоминать. Теперь дорог каждый килограмм пара.
Кран стоял выше навигационного поста Маслово, там, где как раз начинаются Ивановские пороги и где находится остров, в лоции обозначенный несуразным названием Главрыба.
Остров красив, особенно теперь, осенью. Светло-зеленое кружево берез, чуть тронутое желтизной, как бы пропитано дымкой, а рядом с ними почернелыми листьями скрежещут осокори корявые. Тут и там полыхают оранжевые костры осинника.
На плавкране тишина. Ночью «голландец» выбросил на берег какое-то суденышко, лежавшее в воде чуть ли не с войны, и теперь стоит в ожидании буксира. На палубе Алексей Яковлевич Яковлев, кранмейстер, самолично обучает «стажеров» заплетать огоны — петли на стальных концах. (Стажерами на кране называют проштрафившихся мотористов и механиков, списанных с судов на берег за какие-то провинности. К прискорбию Егорыча, «голландец» слывет в пароходстве еще и «плавучей штрафной ротой»).
Мне сказали, что Егорыч почистил котел пораньше и задолго до конца смены поехал в Ленинград — «мирить кого-то». Последняя фраза меня не озадачила. А кроме того, отсутствие Егорыча не нарушало моих корреспондентских планов. Я взял ключ, лежавший в условленном месте (которое на кране все знают), вошел в каюту Крупнова, разложил на тумбочке свои блокноты.
Сегодня Егорыча не будет, стало быть, наша очередная беседа не состоится. Вообще-то мы виделись с ним три дня назад. В тот день Егорыч ни разу не присел на решетку. Как только выдавалась свободная минута, он возвращался в кочегарскую выгородку, где немедленно усаживался за широкий стол. Здесь, пользуясь передышками между чистками и закидками угля, Крупнов прочитывал листки, исписанные то размашисто, то убористо, то грамотно, то с ошибками. Крупнов хранит их в роскошной красной папке, которую перед сдачей вахты запирает в тумбочку.
По словам Егорыча, все, что лежит в папке, — «подлинные человеческие документы». Последняя фраза, очевидно, взятая кочегаром где-то напрокат, точно выражает его отношение к упомянутым листкам.