«…Сметанин, мой муж, — трус, он держится за место, и поэтому, считаю, разговор с вами отрезвит его…»
«…Началось с того, что жена стала приходить поздно домой, потом заявила, что выходит замуж… Но я не могу не являться домой, потому что, пока я плаваю, очень скучаю из-за сына, и, когда возвращаюсь, сразу еду к сыну, чтобы подарить ему игрушки. Она же говорит, чтобы я не приходил. Хотя она замуж еще не вышла…»
Это, может, не самые драматические строчки.
На некоторых листочках — резолюции, начертанные твердыми угловатыми буквами:
«Тов. Сизова предупредить по вопросу выпивки и недостойного поведения дома. Крупнов».
Вся указанная корреспонденция адресована в одну и ту же инстанцию — в товарищеский суд завода. Значит, Егорычу. Ибо он — председатель товарищеского суда. Поэтому Крупнов так бережно хранит все эти заявления, жалобы, копии приказов и рапортов и прочую «ябеду». И не только хранит, но, как я убедился, изучает тщательнейшим образом.
Тогда, накануне, Егорыч разрешил мне торчать в его каюте (хотя, надо отметить, у меня есть и своя каюта на кране — та, в которой я когда-то жил). Но с условием, что я не буду докучать ему вопросами.
Крупнов тогда первым нарушил молчание.
— Вот пришлось завести дело на Василия, он сварщиком в котельном цехе. Фамилию не указываю, потому что сам еще не разобрался. А то ты, чего доброго, жахнешь в печать… Так вот, если верить заявлению жены, — негодяй Василий высшей пробы. По нему в местах не столь отдаленных плачут. Однако тут же и характеристика. Кроме начальника цеха члены профкома подписали. Тут, значит, Василий — исполнительный товарищ, производственные задания выполняет, пользуется авторитетом… Ну и все такое. Вроде бы как к ордену его представляют. Кому верить? Характеристика, что бы там ни говорили, тоже документ.
— Ну а как вы считаете? Вы же этого Василия знаете лет десять, не меньше.
— А что я? Провидец?! — Егорыч начинает кипятиться. — Это вам в газетке все ясно. Вы точно знаете, кого казнить, кого миловать. А я — мужик неграмотный, у меня четыре класса. Василий, слов нет, ценный для завода работник. А как дома — кто же его знает? Вот процентом увлекаемся, а что за душа у человека, того не ведаем. Без души — настоящей жизни нет, семьи вон разваливаются. Хожу по квартирам, вижу — другой раз достаток есть, а радости нет.
Недели через две, встретившись с Крупновым в Петрокрепости (в это время кран туда отбуксировали), я полюбопытствовал, чем кончилось дело Василия. Тот только рукой махнул.
— А-а-а… Кляуза вышла большая. Приезжаю, значит, в Купчино, меня встречает краля в парике и клешах, как у тебя широченных. Здравствуйте — здравствуйте… В квартире порядок; стенка, ковер, хрустали. Ну и все такое, как и должно быть. Василий, он же умеет зарабатывать. Очень удивилась краля, жена Василия то есть. «Неужто, — говорит, — по моей жалобе?» Дескать, не думала, что дело заведут, на публичное осуждение выставят. Думала, вызовут мужа к директору да пропесочат в кабинете без свидетелей, без лишнего шума. Она-то знает, что он передовик. Заявление, выходит, для острастки написала. Чтобы не артачился Василий после хмельного банного пару, не кичился, что он добытчик и глава семьи. «Пожалуй, я заявление заберу…» — передразнил истицу Егорыч и вскипел: — А я чуть свет котел почистил! Сашка Кукан, говорят, мне все косточки перемыл за раннюю чистку: к его приходу малость колосники зашлаковались. Она заберет… А я в Ленинград ни свет ни заря поперся, аж в Купчино гонял. К вечеру только на завод поспел… А как же! Ведь и с Василием надо было переговорить, прежде чем точку поставить, дело закрыть. Предупредить, чтобы он с дамами обходительнее был. Особенно после «легкого пару». Да, чуть не забыл, Вчера она письмецо мне прислала. Дескать, все в порядке, заявлений больше не будет. Благодарит за воспитание.
— За воспитание — кого?
— Ай, не знаю. И тому, и другому досталось…
— А-а-а… Ты. Что, перышко заскорузло? Поскрипывает? Ну садись, я тебя чаем угощу. Краснодарским. Хороший чай, не хуже индейского. (Егорыч так говорит: «индейский».) У меня тот и другой есть в заначке. Но после чистки я краснодарский предпочитаю. А индейский жестковат, горло дерет.
С этими словами Егорыч откладывает газету, которую он читал, и ставит на электроплитку чайник, который уже давно верой и правдой служит кочегарам: закопчен до глянца, на боках вмятины.