Время, намеченное для встречи, прошло, но Егорыч, кажется, и не собирается спускаться в котельное отделение, а продолжает обрабатывать деревяшки — какие ножом, какие рубанком.
— Я так думаю. Чтобы стать хорошим мастером, надо углубляться в специальность. Может, иногда даже в ущерб проценту и заработку. Чтобы не халтура на уме была, а красота предмета. Чтобы думка была о том, кому делаешь предмет…
У нашего Иваныча, слов нет, хорошо голова варит, «кэпэдэ» высокий. И руки как следует приставлены. А вот сознание хромает. Подпорчен в нем мастер… Ну, ладно, ставь точку в блокноте. А то, я вижу, ты широкий замах делаешь. Иди пока в каюту. А я вот наведаюсь к другу да подремлю часок перед чисткой. Кочегар должен загодя об отдыхе думать… Слышишь, как шестерня без передыху воет? Не миновать мне сегодня трех чисток…
Оставшись наедине, я не спешу брать ручку. Я размышляю о том, как высоко ценит Егорыч в человеке Мастера. Вот он рассказывал о Бабошине и Череповском. Но, пожалуй, он и сам относится к этой категории людей.
Свой жизненный путь они начинали в заботе о куске хлеба, мечтали о хорошей специальности — судового кочегара, токаря, слесаря, столяра. Знания брали самообразованием, хитрости ремесла постигали по́том и кровью.
Случалось, их выдвигали в руководящие органы, назначали командирами производства. Часы короткого досуга — главным образом ночами — они проводили над книгами и брошюрами. Учились командовать, управлять. А потом, когда новые времена предъявили новые требования, эти люди уступили другим — молодым, энергичным, образованным. Уступили, не сетуя, не закукливаясь в гордыню и самолюбие. Уступили, но продолжали приносить пользу по мере своих сил и возможностей. Снова вернулись к топкам и верстакам с чувством выполненного долга. Они уверены и спокойны, потому что при них осталось самое главное — то, что никогда не изменит, — рабочая профессия.
Солнце село за лесистый берег. В светло-лазурном пространстве лишь два облака — две разорванные парусины, пропитанные киноварью. Оглашая ревом обширнейшие просторы, в озеро уносятся моторки. На судах, весь день дремавших на якорях в ожидании разводки мостов, вспыхивают огни. Рейд оживает.
Больше других рейдов я люблю Петрокрепость. Особенно в сумерки, когда у берега сгущается туман и черные уступы прибрежного леса плавятся, исчезают во мгле. Шорох речных струй, шлифующих подводные валуны и камни, усиливается. Собственно, только теперь и слышится шорох, клокотанье воды, втекающей в Неву из Ладоги. Днем все это заглушает гул транспорта: автобусов, грузовиков, мотоциклов.
На мысу начинает работать маячок. С усилением темноты его пунцовые всплески все ярче. Он неутомимо предупреждает об опасности. Возле маячка — темная стела, неподвижная глыба бетона. Памятник защитникам Ленинграда. Рядом с беспокойным, суетливым маячком этот суровый монумент вызывает чувство какой-то непонятной тревоги. Вообще-то стела на том берегу, но сумерки, скрадывающие расстояние, приблизили ее к маячку.
Это мое восприятие рейда. А что Егорыч? Какие чувства вызывает у него все это: маячок, стела, руины крепости на острове? Ведь здесь он впервые вступил когда-то на палубу буксира, здесь прошла его молодость… Здесь он испытал страх перед вражескими снарядами и бомбами и поборол его.
Крупнов рядом со мной, но я не осмеливаюсь задать ему этот вопрос, даже не знаю, как его сформулировать. Спрашиваю совсем другое:
— Петр Егорович, говорят, вы на выборах в товарищеский суд дали самоотвод. Почему?
— Тут и гадать нечего. Годы не те, покой нужен. Самое время подумать о прожитом. А маета, знаешь, мешает сосредоточиться. Я скоро и кочегарить брошу, сколько же можно… Однако, что это я тебе антимонию развожу, расскажу-ка лучше, что со мной давеча случилось.
Выхожу намедни из столовой, надеваю свой картуз форменный, иду по Невскому. Чувствую, вроде как не по мне головной убор. И люди косятся. Лап за козырек — мать честная! Шитье во весь козырек. Я со всех ног назад. Смотрю, моя фуражка на вешалке, с меня смеется. Адмиральская шинель рядом… А гардеробщику что? Он, видно, с утра дунувши, ему все одно. Ну вот. А тут и выборы вскорости приключились. Пораскумекал я как следует. Вдруг, думаю, я уже давно не свой головной убор ношу? Положим, по молодости справлялся. Все же и в завком, случалось, выдвигали. Тоже ведь не напрашивался. А теперь меня, может, из уважения к прошлым заслугам выбирают? А ну как я не справедливость среди товарищей по работе утверждаю, а только раздор один сею?.. Неужто ждать, пока укажут да попросят? Значит, вот такой суд накануне выборов я себе учинил. Всякий судья должен прежде всего над собой суд творить. В общем, решил, что хватит.