Что позволило Анатолию Карпову сделать прожитые им годы временем достижения и творения?..
Природный талант, громадный, редкостный? Идеальный спортивный характер?.. Но такими дарами природа наделяет, к сожалению, далеко не всех, а мне бы хотелось подчеркнуть в феномене Карпова то, что воспитуемо, воспроизводимо, — естественно, при большой внутренней самостоятельной работе. Это умение выделить из потока информации, моря соблазнов, океана возможностей главное, подчинить себя достижению главного. Это способность видеть все вокруг себя и в себе всегда в фокусе, четко, неразмыто. Это отвращение ко всякому лицедейству, игре на публику, поглощающей часть нервной энергии. Это экономное расходование творческого потенциала. Это принципиальное нежелание полагаться на авось, на волю случая…
В Карпове поразительно развито обостренное ощущение времени — и его периодичности, и его бесконечности. Наверное, это еще более редкий дар, чем природная предрасположенность к занятиям той или иной профессией. Биологические часы «заведены» в каждом из нас при рождении. Но немногие слышат их ход, И немногие прислушиваются к ним, соразмеряя с ними свое движение по жизни. Карпов слышит и прислушивается. Не придерживает себя и не пришпоривает. Держит на дистанции нормальную для него скорость.
А норма его — стремительность. Он «их одним прыжком достиг» — это и о его взлете на Олимп. Только ему и Михаилу Талю удавалось в 24 года получить шахматную корону. Но Таль, увы, и второй рекорд установил: стал самым молодым в истории экс-чемпионом мира — в 25.
Стремительность — во всем облике Карпова, в жестах, в легкости походки, в нетерпеливых лазерных взглядах, которыми он прошивает своего соперника, наконец, в быстроте его игры.
Порыв ветра, полетность — вот первое ощущение, которое он вызывает. Стремительность и страстность натуры, умеющей держать себя в узде. Он владеет временем и собой, как редко кто в столь молодые годы.
Седьмой год Карпов на виду у всего шахматного мира — дает интервью газетчикам, разговаривает с нами с телеэкрана, выступает во Дворцах культуры, институтах, на всесоюзных ударных стройках. Член ЦК ВЛКСМ, он считает пропаганду шахмат, организацию шахматного дела в стране своим важнейшим комсомольским поручением и отменно его выполняет.
Он давно на виду у всех. И всем интересен. И те, кто в состоянии проникнуть в его шахматные замыслы и пережить с ним драмы его идей, прозрений, ошибок, и те, кто только наблюдает за ним из зрительного зала или разглядывает его на экране телевизора, подозревают, что перед ними человек куда более многомерный, нежели о нем принято писать, нежели он сам себя подает.
Впрочем, не берусь решать за всех. У меня же давно начало складываться именно такое ощущение, подкрепляемое к тому же редкими встречами с самим Анатолием. Одна из них произошла в начале семьдесят девятого года в Москве, на квартире у космонавта Виталия Ивановича Севастьянова — председателя Всесоюзной шахматной федерации.
Карпов появился внезапно для меня, румяный с мороза, улыбчивый, приветливый. Хозяин куда-то исчез, пообещав вскоре вернуться, хозяйка варила обед, и мы остались с Анатолием с глазу на глаз в гостиной, где на журнальном столике покоились нарды.
«Играете?» — быстро спросил Карпов.
«Нет-нет», — поспешил заверить я. Помолчали полминуты. Потом разговорились, посудачили об общих знакомых, потом были приглашены хозяевами дома к столу: Карпов — к обеденному, на кухню, где хозяйки потчуют только самых близких гостей, а журналист — к письменному, в кабинет хозяина дома. Мне предстояло записать на магнитофон рассказ Севастьянова о матче в Багио, но появление Карпова, разговор с ним, его острые, неожиданные оценки давно мне известных людей, свобода, с какой он держался здесь, в домашней обстановке, где на него не устремлены тысячи глаз, искренняя заинтересованность чужим мнением, готовность его понять, доброжелательность и непреклонность в тоне голоса, когда он решал по телефону какие-то свои дела, рассеянная улыбка, с какой он ласкал собаку, — все эти проявления живой жизни в знаменитом, прославленном человеке были куда богаче, естественнее его экранных образов и сложившихся о нем представлений. Он не раскрылся, только чуточку приоткрылся, — это вышло совершенно непроизвольно, непреднамеренно и заставило меня увидеть его новыми глазами. И захотелось немедленно разобраться в нем, понять, каков на самом деле этот «игрок и рационалист», что он за человек — как будто это можно сделать немедленно…
— Так что же за человек тот, кто давно объявлен игроком и рационалистом? — спрашиваю у хозяина дома, налетавшего с чемпионом мира вместе — правда, не в космосе, а в воздушном пространстве — не один десяток тысяч километров. Спрашиваю у старшего друга Анатолия — космонавта, ученого, истинного поклонника шахмат и, самое в данной ситуации важное, приметливого наблюдателя и вдумчивого аналитика, чувствующего и понимающего другую индивидуальность.