СЕВАСТЬЯНОВ. Исключительно дружеские отношения были в нашей «команде». А ведь в таком составе — Карпов, его секунданты гроссмейстеры Юрий Балашов, Игорь Зайцев, тренер-консультант Михаил Таль — она раньше никогда не собиралась. Надо учесть, в какой сложной обстановке оказался Анатолий за три месяца до Багио, когда умер его постоянный тренер, человек исключительных душевных качеств, специалист высшей квалификации Семен Абрамович Фурман…
ТАЛЬ. В Бугойно, в Югославии, на крупном международном турнире, в день последнего тура, после игры, мы получили это страшное известие. На Толю было больно смотреть. Он тяжело переживал обрушившееся горе: ушел близкий человек, которого он любил, к которому был привязан… Ну и, конечно, невосполнимая потеря в шахматном плане: штаб чемпиона остался без руководителя, без дальновидного и искушенного в борьбе стратега… Тогда Анатолий и попросил меня стать одним из его помощников. Не заменить Семена Абрамовича — я для этого совершенно не подхожу, да и возможно ли это вообще?.. — а быть рядом во время подготовки, в ходе матча. В тот печальный вечер я чисто по-человечески был не вправе отказать Толе — и нисколько не жалею о своем решении.
СЕВАСТЬЯНОВ. Ни один из помощников чемпиона, при несомненной высокой шахматной квалификации каждого, на роль возничего колесницы, беспрекословно признанного вожака не подходил. И эту миссию в процессе подготовки к сражению в Багио пришлось взять на себя Карпову. Но отсутствие необходимого тренерского опыта и некоторый дефицит чисто организаторских качеств восполнялся в ходе поединка отношениями взаимной приязни, расположенности, просто братскими чувствами. Это были близкие люди — по духу, по интересам и, казалось иногда, даже по характерам. Но характеры-то как раз были каждый на особину, каждый резко индивидуален. Невозмутимый, спокойный Юра Балашов — его шахматная эрудиция, память колоссальны. В неспешности, размеренности своих жизненных ритмов Игорь Зайцев мог поспорить с Балашовым, а в шахматах это острый тактик, со своими оригинальными идеями. Исключительно велика, громадна заслуга Миши Таля в том, что наш штаб был на высоте. Таль — это творческое начало в его чистом виде, кладезь практического опыта, ну и, разумеется, прекрасный спарринг-партнер для Карпова. Уж не говорю о том поле оптимизма, веселья, бодрости, которое возникает всегда вокруг Таля и не дает никому киснуть, унывать…
ТАЛЬ. Я бы непременно отметил еще одного члена нашей «команды» — Александра Рошаля, близкого товарища Анатолия Карпова. В Багио он исполнял многотрудные обязанности пресс-атташе советской делегации, был спецкором ТАСС на матче.
ЖУРНАЛИСТ. Хорошо помню, как в пресс-центре Московского театра эстрады во время завершающей партии финального матча претендентов семьдесят четвертого года Михаил Таль в интервью Итальянскому телевидению сказал, что в истории шахмат трудно найти второй такой же поединок по жестокости борьбы, по нервному напряжению… И вот через четыре года те же соперники садятся друг против друга уже в матче на звание чемпиона мира. Сопоставимы ли два эти единоборства?
ТАЛЬ. В какой-то мере сопоставимы. Но нервное напряжение за прошедшие годы еще более возросло, и в этом отношении матч в Багио трудно сравнивать даже с бескомпромиссной встречей в Москве. Тогда играли Анатолий Евгеньевич Карпов и Виктор Львович Корчной. Теперь — товарищ Карпов и господин Корчной. Это не могло не сказаться на всей атмосфере матча в Багио. Не могли не сказаться и новые условия: тогда число партий было ограничено — двадцать четыре, теперь — безлимитный матч до шести побед одной из сторон. С моей точки зрения, матч без ограничения количества партий — полнейший нонсенс, хотя, подозреваю, Толе и не нравится, когда я так говорю… Но посудите сами: первые десять партий в Багио дают одну результативную партию, последние шесть — пять результативных. И дело совсем не в том, что соперники научились сокрушительно атаковать за месяцы противостояния, не в том, что меч заострился, просто щит совершенно прохудился. Удивительное все-таки дело: главный матч играется без лимита, а все предшествующие отборочные — при определенном общем количестве партий. Знаете, на что это похоже? На Олимпийские игры, где, скажем, отборочные соревнования, квалификационные, проводили бы по прыжкам в высоту, а в финале прыгуны… метали бы молот. Это же совершенно другие шахматы — безлимитные. Понимаете, у каждого опытного шахматиста вырабатывается определенный стереотип поведения в длительном соревновании. Ботвинник как-то написал, что для него критический период приходится на одиннадцатый — четырнадцатый туры. Другим гроссмейстерам трудно даются первые партии — они медленно разыгрываются. Карпов, кстати, тоже по характеру стайер. Но стайер, а не бегун на сверхдлинные дистанции. До Багио его потолок был двадцать четыре партии. У шахматистов старшего поколения были «забеги» и подлиннее — скажем, тридцать партий на турнире в Цюрихе. Но если посмотреть содержание партий в последних турах, то шахмат там уже не было…