Подсели к обществу и мы.
Поодаль реяли над далековатой щетинкой леса большекрылые птицы.
— Выжидают… — кивнул в их сторону Сергеев. Оказалось, здесь давно, уже несколько лет кряду, облюбовали себе жилье аисты.
— Одна и та же стая, — пояснил Сергеев. — Всегда нечетное число. В прошлую уборку зерновых Генка считал — девять. А нынче семь бывает, бывает — пять. Значит, с холостяком одним, или со вдовцом. Все парно, а его не гонят, горемыку. Жалеют, — и голос у него потеплел.
— А что их привлекает?
— Да как же!.. Хлеба убираем, травы ли косим — распугиваем и мышей полевых, и кое-где лягушек, жаб. Они пешком, крылатые, нам вслед и ходят. Нечетные… — Сергеев улыбнулся, поднимаясь.
Опять стало похоже на армейский плац: командир поднялся, остальные (правда, без громкой, по-воински, команды) тут же пошли к своим машинам. Потому что подоспел комбайн. И начал действовать, заработал без понуканий и инструкций четкий «сергеевский» конвейер, о котором мне рассказывали еще в районном центре — в Кингисеппском горкоме партии: «У него ну как на настоящем конвейере: один за другим, по технологической цепочке, безостановочно, упорядоченно…»
Верно. Четкая, заранее отлаженная, отработанная вереница.
Конструкторы силосоуборочной машины — она создана совместно странами — членами СЭВ — предусмотрели на крыше водителя мигалку. Ну почти такая же, как на «скорой» или «пожарной». Надо подозвать очередную машину под погрузку — водитель комбайна и включает призывный свет.
У Сергеева он не включает. Нет необходимости: сергеевцы, как суворовские гренадеры, — каждый знает свой маневр, каждый внимательно следит, чтоб не потерять даром времени, не дать комбайнеру возможности сигналить мигалкой.
Очень ладно работалось по вечерней зорьке отряду Сергеева. Он действовал примерно в тех местах, где некогда погиб у «дегтяря» пулеметчик. Его прах ныне захоронен в братской могиле, вблизи родной всему роду Сергеевых деревни.
Сергеев показал мне, даже дал подержать в руках узкую, с выцветшими, тронутыми временем краешками полоску бледновато-розовой, чуть пожухлой, похожей на пергаментную бумажку. Сказал, что сын, Андрейка, и обмерил ее: 13 сантиметров в длину, 4 — в ширину.
Этот листочек был в пластмассовом патрончике, который подобрали у отвала в майский пахотный день.
Не могу забыть, как мы вместе с Сергеевым после работы, в густые сумерки притормозили близ околицы его родной Тормы.
На развилке, среди пышных, ухоженных флоксов и солнечно-оранжевых ноготков, стояла укрепленная вертикально плита из нержавейки. Большая, отполированная до зеркального блеска. На ней четко, строгим шрифтом выфрезерованы фамилии земляков.
Вся Торма — неспешно обойдешь в десяток минут. А погибших на войне — 22… Почему-то тот скорбный список начинается на плите с буквы «С»:
«Они погибли за Родину: Степанов И. Д., Семенов М. М., Сергеев А. К., Сергеев А. Н.»…
— Вроде бы однофамильцы, — тихо сказал стоявший за моей спиной Сергеев. — Хотя знаете как в деревне? Все окрест если не ближние, то обязательно дальние родичи.
— А того пулеметчика где захоронили?
— Поближе к центральной усадьбе. Тоже, значит, наш земляк, если голову на нашей земле сложил.
В «смертном медальоне» было указано место рождения, фамилия, имя, отчество: «…Уроженец деревни Романово, Романовского сельсовета, Калининской области…» А года рождения почему-то не указано.
Все равно я переписал данные: вдруг где-то и есть родные солдата, захороненного теперь в нашей, родной для всех — калининских, кингисеппских и иных, — кровно родной, побратавшей нас спокон веку земле.
…На полную мощь работал сергеевский конвейер: спешили ребята, подгоняла их вечерняя зорька.
Вот настал черед и нашего ЗИЛа. Общее отрядное правило, распространяющееся и на командира: мы, скажем, приехали вторыми, вслед за Толей Михиенковым. Значит, и под погрузку сохранится очередность: мы вторыми пристраиваемся, пробежав сотни метров свежескошенной дорожкой к комбайну. Нет никаких команд типа «начали» или «давай»: шофер и комбайнер понимают друг друга без слов и жестов.
Может, кто видел в кино дозаправку в воздухе военных самолетов? Они имеют зримый связующий символ — серебристый канатик-шланг. Шланг этот ясно видим — и яснее смотрится четкая, спаренная работа двух пилотов «на ходу», во время скоростного полета.
А здесь — никаких тебе канатиков, никаких соединений. Но есть полное впечатление: слиты воедино шоферская и комбайнерская кабины, спарены воля водителей, каждое из их движений.