Такое положение не ускользнуло от глаз Кирова. «Для страны хлеб сейчас самое главное, — решительно сказал он. — Сбережем богатый урожай — окупим все расходы». И предложил находившимся тут же работникам «Облтрактора» разрешить вести косовицу полеглых хлебов в одном направлении, а перерасход топлива актировать.
Узнал Киров и о другой здешней трудности. Ряду колхозов, разбросанных на степных просторах, приходилось вывозить зерно на хлебоприемные пункты за восемьдесят — сто километров. С автотранспортом было туго, а на конных подводах и на волах такой урожай скоро не вывезешь. «Надо открыть глубинные приемные пункты непосредственно в отдаленных колхозах», — предложил Киров.
На следующий день, когда он был уже вдали от этих мест, в Ново-Шульбу в срочном порядке прибыл представитель «Заготзерна», который и организовал приемку зерна в хлебостави прямо в хозяйствах.
— Никогда у Сергея Мироновича слово не расходилось с делом, — замечает Петр Яковлевич. — Вот чему мы учились у него. Да и сегодня кое-кому не мешало бы поучиться этому золотому большевистскому правилу…
Через три месяца, зимой, в декабре, Петр догуливал в Ленинграде последние дни отпуска. В кармане у него уже лежал обратный билет, а первого декабря в Таврическом дворце было назначено собрание партийного актива с докладом Кирова. У Петра имелось приглашение на актив, и он с нетерпением ждал этого собрания.
Но оно не состоялось. Вечером стало известно, что Сергея Мироновича Кирова нет в живых, что он погиб от подлой пули из-за угла…
Петр уезжал на поезде чуть раньше «Красной стрелы», увозившей гроб с телом Кирова в Москву. Дорожная ночь прошла почти без сна, а когда рассвело, Петр встал у вагонного окна. Весь путь до столицы был устлан еловыми ветками. Мелькали телеграфные столбы, обвитые траурными полотнищами. Проплывали перроны, станции и полустанки, на которых с глубокой ночи, невзирая на трескучий мороз, в ожидании скорбного поезда стояли сотни, тысячи людей, пришедших сюда, чтобы отдать последнюю дань любви и уважения, отвесить последний земной поклон.
— Помните, какие замечательные слова сказал Киров о Казахстане? — спросил после минутного молчания Петр Яковлевич и произнес их по памяти: — Долго спала казахстанская степь, но большевики разбудили вековую тишь…
Петру исполнялось тридцать лет. Думали справить по этому случаю праздник в своем ново-шульбинском домике, в котором и прожили-то всего ничего: ведь покуда не построились, ютились по чужим углам, снимая жилье. Но жизнь распорядилась иначе.
Однажды, вернувшись из Семипалатинска, куда выезжал по вызову обкома, Петр сказал жене: «Собирайся, Зоя, едем в Зыряновск».
Есть люди, о которых говорят, что судьба бросала их то туда, то сюда. У мироновской судьбы было точное имя — воля партии. Он получил направление секретарем в Зыряновский район.
Попав в новые края, Миронов оказался там, где на заре Советской власти питерские рабочие, обуховцы и семянниковцы, основали первые земледельческие коммуны. И ему вместе с другими коммунистами выпала честь продолжать, закреплять, растить то дело, за которое отдали жизни первокоммунары.
— Память о тех коммунарах, зверски убитых белогвардейцами и кулаками, жила в народе, — говорит Петр Яковлевич. — Не забыты были и здешние герои-партизаны из отрядов «красных горных орлов», их славный командир Ушанов, которого белые сожгли в пароходной топке. Но тогда не было здесь ни обелисков, ни Бухтарминского моря, ни Первороссийска. Ведь шел только тридцать пятый год…
Зыряновский район был богат от природы, но поистине далек и глух. Миронову, как и другим райкомовцам, приходилось много ездить по отдаленным хозяйствам, раскиданным то в прииртышских поймах, то на горных альпийских лугах, то в дремучих лесах, и здесь Петр столкнулся с тем, что знал лишь понаслышке. В этих медвежьих углах целыми поселениями жили староверы-кержаки, бежавшие сюда от преследования православной церкви еще при царе. Эти изгои, люди, духовно и душевно искалеченные религиозным фанатизмом, жили замкнуто, отгороженно, свято блюдя заветы старой веры, граничившие с дикостью. Казалось, никакие ветры времени не в силах задуть в их темные избы, взломать тяжелые запоры. И хотя были раскольники объединены в артели, к новой колхозной жизни относились недоверчиво.
— Бывало, и встретят по-доброму, по-хорошему, — вспоминает Петр Яковлевич, — а чуть только заговоришь с ними о делах колхозных, сразу замыкаются, отводят глаза, молчат, поглаживая свои окладистые бороды. Поди пойми — о чем молчат? Чужая душа — потемки, а у этих кержаков и подавно черный омут.