Мироновы — оба — пришли в военкомат с просьбой послать их на фронт как коммунистов-добровольцев. Зоино заявление вернули, не стали и рассматривать: мать троих детей, газетчица, работы хватит и здесь, в тылу. А Петра Миронова вызвал к себе первый секретарь обкома.
— Кто вам дал право обращаться в военкомат? Забыли, что существует партийная дисциплина? Разве вы один хотите на фронт? — Голос секретаря, севший от усталости, от бессонных ночей, звучал жестко, сурово. — Фронт и тыл сейчас неразделимы, запомните это. Областной комитет принял решение направить вас первым секретарем Ново-Шульбинского райкома партии. Места вам знакомы, задача ясна. Принимайте район.
Так Миронов вновь оказался в Ново-Шульбе. Уезжал он отсюда шесть лет назад политотдельцем МТС, а вернулся партийным руководителем целого района с многоотраслевым хозяйством, с десятками сельхозартелей и совхозов, с тысячами людей. За все это вместе взятое нес он теперь ответственность, которая удесятерялась тем, что шла война и нужно было все подчинить требованиям военного времени.
Колосились хлеба, засеянные еще мирной весной. Зрел первый военный урожай. Объехав колхозы, Миронов понял, что жатва предстоит немыслимо тяжелая. Район, из которого ушла на фронт добрая половина мужчин и была взята для нужд армии значительная часть автотранспорта и конного парка, уже сейчас с огромным напряжением вел полевые работы. Без трактористов останавливалась пахота паров, лущевание, сенокос. Для оставшейся техники не хватало горючего, запчастей. Рассчитывать можно было только на свои силы.
Райком партии стал штабом, где разрабатывалось и готовилось сражение за хлеб. Искони олицетворявший достаток и мир, хлеб становился теперь равным по значимости оружию, и, подобно тому, как рос поток оружия, ковавшегося на заводах, должен был расти и поток зерна с полей. Любой ценой. Во имя победы.
В первую очередь надо было пополнить ряды механизаторов. Оставленные по броне опытные трактористы и комбайнеры обучали женщин. Формировались целые женские бригады. С утра дотемна в мастерских и кузнях ремонтировали уборочную технику, готовили молотилки и веялки, чинили телеги, делали бестарки. Там, где с машинами было особенно плохо, точили серпы, отбивали косы-литовки.
Когда приспели сроки, на косовицу вышли все — и стар и млад. Работали на полях от зари до зари. Люди, не жалея себя, старались и из техники выжать все, что можно. Моторы запускали с рассветом и останавливали только раз в день, в самый зной, когда перегрев машин делался опасным. После передышки — снова в работу. Горючим и водой заправлялись на ходу. Разгружали зерно не останавливаясь. И так дотемна. Ночью, при свете луны или костров, производили осмотр тракторов и комбайнов, чистку и перетяжку. Если требовалось, делали прямо в поле мелкий ремонт. Люди валились с ног от усталости, но на следующее утро вновь садились за тракторные рули, поднимались на штурвальные мостики комбайнов.
Райкомовцы, как и все, кто брал нелегкий этот хлеб, сутками не уходили с полей, немедленно направлялись туда, где было трудней всего, и оставались там, где они были нужней всего.
Хлеб убрали, сдали и, не дав себе ни минуты отдыха, потому что и дни становились короче, и земля по утрам уже покрывалась инеем, продолжали пахать зябь, сеять озимые.
Первый бой за урожай был выигран. Только первый. И — самый легкий из всех, что еще были впереди. Ибо битва за хлеб начинается с весны, а никто из этих людей не мог даже представить себе, что такое военные весны, когда пахали где тракторами, где на волах, где чуть ли не на самих себе и когда берегли к севу каждое зернышко, потому что человек еще как-то перебьется, выдюжит без ломтя хлеба, а земля без зерна не родит.
Всё для фронта, всё для победы!..
Сегодня, по прошествии десятилетий, те военные тыловые годы, прожитые в Ново-Шульбинском районе, в памяти Миронова сливаются в сплошную, неразделимую череду дней и ночей, весен и зим, посевных и уборочных.
— Не одним нам было трудно, — говорит Петр Яковлевич. — Все так жили и делали все что надо. Сегодня иной раз и не верится, как могли выдержать то, что выдержать пришлось. А тогда…
Он замолкает, задумывается. Что вдруг вспомнилось ему? Что выплеснула память? Что осветила мгновенной вспышкой? Может быть, жуткий бабий крик над похоронкой, то и дело оглашавший деревенскую тишь? Или сухие, неверящие глаза молодых вдов и круглые, непонятливые глазенки сироток?
Все, все потаенно держит память. И повестки райвоенкомата, и материнские слезы. И первые письма-треугольнички с фронта, и первые инвалиды в доме — культя в пустом рукаве, заткнутом за ремень, стук костылей по полу, хмельной стон незрячего гармониста.