А разве забудутся Миронову колхозные собрания, когда люди подписывались на военные займы, вносили сбережения в фонд обороны, отдавали свои собственные деньги на строительство танков и самолетов? И можно ли забыть, как ново-шульбинцы, отрывая от себя, от скудных своих трудодней, собирали и отправляли в Ленинград дополнительный эшелон с продовольствием?
— Замечательные у нас люди, — продолжает Петр Яковлевич. — Народ такой — вот в чем секрет. Кто другой, может быть, и дрогнул, а наши люди выстояли и победили. Вера в победу придавала силы…
До победы, до мая сорок пятого, оставалось восемь месяцев, когда Миронова сразила тяжкая болезнь — бруцеллез. Редкое для человека заболевание — бруцеллез, и не было тогда у медицины радикальных средств для борьбы с ним. Ни в районе, ни в области Миронову помочь не смогли. В тяжком состоянии его отправили в Алма-Ату, к профессору Удинцеву, крупному специалисту по этой болезни. Вся надежда оставалась только на профессора.
Почти год Миронов был прикован к постели. Он обессилел, пораженные болезнью суставы лишили его подвижности. Мучило, не давало покоя сознание того, что он остался не у дел, что война идет к концу, а он лежит тут беспомощный, бесполезный, только всем обуза. Кормившие его с ложки медсестры жаловались, что он отказывается принимать пищу.
В палату зашел профессор Удинцев, присел возле постели.
— Как врач я использовал все средства, — сказал он Миронову. — Я бессилен помочь вам. Теперь все зависит только от вас. Вы пали духом, перестали сопротивляться. Мы с вами оба ленинградцы, и хотя не пережили блокады, вспомним, какое мужество и волю проявили те, кто блокаду перенес, остался в строю. Подумайте об этом. Дело только за вами. Вы к тому же коммунист. Хотите жить — будете жить. А начните с того, чтобы научиться сидеть в постели.
Миронов хотел жить. Должен был жить и бороться за жизнь. За стенами больницы его ждала семья — жена и четверо детей, ждали товарищи, друзья. Ждала работа, возложенная на него партией и так нужная людям. Там, за больничными окнами, зрела весна, и пора было уже готовиться к посевной.
Он попытался сесть. Руки не слушались его, боль свела дыхание. Он откинулся на подушку. И снова с неимоверными усилиями постарался опереться на руки. Сил не было…
Нет! Сесть, сесть, сесть. Каждый час, каждый день. Время превратилось для Миронова в сплошную пытку. Садился — падал навзничь, садился — опять падал. Случались минуты такого отчаяния, что хотелось закрыть глаза, забыться, не проснуться никогда. Усилием воли заставлял себя открыть глаза: та же кровать, те же бессильные руки, неподвижные, словно бы чужие ноги под одеялом… Сесть, сесть, сесть! Жить, жить, жить!
Терялся счет суткам. Заслышав стоны, в палату испуганно вбегали дежурные сестрички, застывали изумленные в дверях: больной сидел в постели. Стонал, но сидел. Руки, упертые в матрац, поддерживали свинцово тяжелое тело.
Теперь, когда научился садиться и сидеть, когда осилил это, Миронов понял, что для него только начинается самое тяжкое, самое изнурительное. Предстояло заставить себя встать с кровати, сделать первые шаги, пойти ногами. Сумеет ли? Хватит ли силы воли? Профессор Удинцев, постоянно наблюдавший за ним, поддерживал в нем веру, всячески ободрял: «Смогли начать, сможете и продолжить. — И почти что приказывал Миронову: — Не бойтесь, спускайте ноги с кровати!»
И сызнова, день за днем, неделю за неделей — сесть, спустить ноги, попробовать выпрямиться на них, устоять. Поначалу руками помогал спустить на пол немощные плети ног, пытался встать на них и — падал как подкошенный, расшибался о железные закраины кровати. На шум влетали санитарки, врачи, поднимали его с пола, укладывали. Собравшись с силами, стиснув зубы, он снова и снова вставал, снова и снова падал, о грохотом роняя костыли.
Сколько же времени тянулось это? Месяц? Полгода? Целую вечность? Но и вечность стоила той минуты, когда Миронов сам, без костылей, сделал первый робкий шаг и не упал, когда почувствовал уверенность в ногах, когда окончательно понял, что будет ходить, будет жить и работать.
Весной Миронова выписали из больницы. Еще не до конца окрепший, бледный, исхудалый, он вернулся из Алма-Аты в Семипалатинск. Знакомой улицей прошел к зданию обкома партии, поднялся по лестнице на нужный этаж, открыл нужную дверь. Навстречу ему поднялся человек, протянул руку.
— Прибыл, — сказал Миронов, обмениваясь рукопожатием, и с едва заметной улыбкой добавил: — Разрешите встать в строй…