В письменном столе у Петра Яковлевича хранятся газетные вырезки разных лет. И те — пожелтевшие, стершиеся, — что чудом сбереглись со времен первых пятилеток и военной поры, и те, что собирались уже здесь, в Ленинграде, когда Мироновы окончательно возвратились из родного Казахстана в родной город на Неве.
Эти более поздние вырезки аккуратно сколоты скрепками, помечены датами. Газетные строчки кое-где подчеркнуты: выделено то, что впрямую связано с его, Миронова, судьбой.
Мы по-разному смотрим на газетные вырезки — разными глазами, с разным чувством. И это понятно. Для меня они свидетельства биографии и времени, документы эпохи. Для Мироновых — знаки личной причастности к эпохе и времени, сама жизнь, ставшая памятью.
Это не показная память, не альбомная, что иной раз хранится под кожаными переплетами и в рамках под стеклом. Это гордая память скромных людей, которая живет до конца, пока бьется сердце.
Петр Яковлевич перебирает вырезки, собранные о Талды-Кургане, городе, который ныне знаком и мне, и наша беседа наполняется взаимностью личных воспоминаний. Я вынимаю из портфеля привезенные оттуда фотографии, Миронов достает комплект цветных видовых открыток, все это мы раскладываем на столе.
Вот широкие городские улицы с желтыми «икарусами» на асфальтированных мостовых, с пестрой толпой прохожих на тротуарах, вдоль которых тянутся арыки. Вот центральная площадь, выложенная плитами с проросшей в пазах травой и кажущаяся расчерченной зелеными линиями на квадраты. Вот наша писательская группа, сфотографированная у обелиска с вечным огнем, зажженным в честь героев гражданской и Отечественной войн. Вот превосходное белоколонное здание Дома политпросвещения, где мы встречались со студентами пединститута, учащимися зооветтехникума и индустриально-педагогического техникума. Вот современный кинотеатр «Родина»…
— Это еще мы строили, — оживляется Петр Яковлевич, подзывая жену. — Помнишь, Зоя? И универмаг тоже при нас…
Мы втроем рассматриваем виды Талды-Кургана, и теперь не Мироновы, а я, сравнительно недавно вернувшийся оттуда, рассказываю о сегодняшнем городе, областном центре Семиречья. Вспоминаю, как поразили меня масштабы нового промышленного строительства, по завершении которого город не только станет промышленным центром Семиречья, но и кузницей рабочих кадров, необходимых для дальнейшего индустриального развития области.
— В наше время этих строек не было, они даже не проектировались тогда, — замечает Петр Яковлевич. — А вот швейную фабрику мы пустили.
— Мы были на ней, — говорю я и, полистав путевой блокнот, привожу некоторые факты. — Сейчас фабрика специализируется на выпуске школьной формы для ребят. Годовая продукция составляет двадцать пять миллионов рублей. Директор фабрики Геннадий Андреевич Тетенев, потомственный портной-закройщик, сообщил нам, что только за год пошив детской одежды, в том числе и моднейших мальчишеских «техасов» из джинсовой ткани, возрос на десять миллионов рублей. На фабрике трудятся две с половиной тысячи работниц, среди них есть и ленинградки, те самые блокадные девчонки, которые были эвакуированы сюда в годы войны. Можете представить, какой теплой, трогательной была встреча с ними, — добавляю я.
Петр Яковлевич вновь просматривает мои фотографии.
— Только сейчас по-настоящему видишь, что дала Казахстану и всей стране целина, — говорит он, скорей всего размышляя вслух. — Как это сказано? Лицом к лицу лица не увидать, большое видится на расстоянье…
Помолчав, Миронов продолжает:
— Недавно ко мне обратились из райкома партии, попросили выступить перед молодежью по книге «Целина», поделиться воспоминаниями. Тем более, что мне тогда посчастливилось встретиться с Леонидом Ильичом Брежневым, который был партийным руководителем Казахстана. Работал я в те годы заместителем председателя облисполкома. Талды-Курганская область была только что образована. Вы проехали по Семиречью и видели, какая у нас щедрая, богатая земля. Мы изыскивали новые пахотные площади, строили оросительные системы. Подняли свыше трехсот тысяч гектаров и резко увеличили валовой сбор зерна в первый же целинный год. Это был наш вклад в казахстанский миллиард.
Ввели мы и небывалую форму хозяйствования, так называемое отгонное земледелие. Поясню, в чем тут дело. В отрогах Джунгарского Алатау немало высокогорных пастбищ, куда с осени сгонялись отары овец и гурты гулевого скота, которые всю зиму выпасались на подножном корму. Но в горах случаются бураны, потом снег то тает, то смораживается и ледяной коркой покрывает выпасы. Животные не могут добывать себе пропитание, начинается бескормица и падеж — страшная беда, по-казахски — джут.