Выходит, в генеральном счастливо соединились все положительные качества, о которых говорил ученый «за круглым столом»?..
Нет. Генеральный далеко не ангел, за его спиной нету крылышек. Он тоже, как и Саенко, бывает излишне резок. Иногда повышает голос до крика. Правда, очень быстро успокаивается, отходит. Но ведь требовать-то с людей можно как-то иначе, не давая воли кипящим эмоциям. А впрочем… Вот еще в бытность директором Саенко был у него заместитель, который никогда — упаси бог! — не повышал голоса, но разговаривал с подчиненными примерно так: «Если вас не очень затруднит, сделайте одолжение, выполните то-то и то-то…» Его не любили. Отчего-то люди были убеждены, что он плохой руководитель. Но тут можно и поспорить: все же лучше не стучать кулаком по столу, чем стучать.
На моих глазах генеральный однажды ругал начальника цеха. Ругал так, что мне, честное слово, сделалось страшновато. После подобной взбучки, думал я, остается только одно — расстаться. Либо, рассуждал я, генеральный уволит начальника, либо тот уйдет сам.
Позднее, дождавшись, когда генеральный поостыл, я спросил его:
— Плохой начальник, не тянет?
— Ну да! — вскинулся он. У него такая манера — именно вскидываться, когда вопрос застает его врасплох или когда вопрос заведомо наивный. — Побольше бы таких начальников, — сказал генеральный.
— А что же ты на него…
— Значит, заслужил. Я заслужу — меня тоже по головке не погладят, будь здоров.
Это верно, начальник цеха был виноват, и все же я напрягся весь, когда спустя час он вошел в кабинет генерального. Молча положил на стол какую-то бумагу и отступил назад. Я нисколько не сомневался, что это — заявление об увольнении…
— Ну?.. — Генеральный взглянул на него, потом, надев очки, уткнулся в бумагу. Прочитав, сдвинул на край стола, снял очки. — Чего это ты в бумагомарательство ударился, делать больше нечего?.. Ходатай нашелся!
— Не лишайте премии мастеров, — сказал начальник цеха.
— Премии, между прочим, выдаются за хорошую работу.
— Меня лишите, заместителя, а мастеров не трогайте. Они не виноваты.
— Тебя-то само собой, — усмехнувшись, сказал генеральный. — Но я предупреждаю, что, если сорвете план, все без премии останетесь.
— Мастера не виноваты, — повторил начальник цеха.
— А кто виноват?
— Я.
Генеральный чуть развернулся в кресле, левым боком к столу, и стад будто бы смотреть в окно, а вернее — никуда. Поначалу я думал, что этим он выказывает свое равнодушие, безразличие, дает понять, что разговор окончен, а после понял — именно в такой неудобной позе он думает и слушает.
— Садись, чего стоишь, — сказал он начальнику цеха. И опять надолго воцарилось молчание, тем более тягостное, что один из них просил изменить уже принятое решение, а другой не любит менять своих решений. Вдруг генеральный спросил:
— В отпуске был?
— Нет еще.
— И я не был… — Генеральный вздохнул, что-то передвинул на столе, подровнял пачку газет (кстати, на столе у него всегда идеальный порядок, стол не бывает завален бумагами) и как бы не сказал, а выдавил из себя: — Иди работай, я подумаю.
Начальник цеха молча вышел. Он знал, что, если генеральный сказал «я подумаю», — значит, вопрос решен. Положительно решен.
Я не беспокоил генерального вопросами, хотя о многом хотелось спросить. Он взял из пачки газет «Ленинградскую правду», отыскал сводку о ходе заготовки кормов в области и уткнулся в нее. Это у него нечто вроде безусловного рефлекса: он проверяет, как идут дела в районе, где он работал первым секретарем горкома КПСС. Своего рода ревность, хотя сам он ни за что не признается в этом и хотя с тех пор, как он уехал оттуда, минуло шесть лет.
Однажды мы вместе ехали в Москву, вели неспешные дорожные разговоры, и я поинтересовался, что ему ближе к сердцу — завод или партийная работа.
— Не знаю, — сказал он. — Там свои трудности, здесь — свои…
Теперь вот, глядя, как он изучает сводку, я начал понимать, что, работая первым секретарем горкома партии, он всегда оставался инженером, заводчанином и наверняка по утрам искал в газетах информацию о своем заводе, а ставши директором, в душе остался секретарем горкома, оттого и ревнует немножко новых руководителей района к успехам, оттого и огорчается, когда успехи эти не очень заметны. И не просто огорчается, но воспринимает как личную неудачу, если район оказывается где-то в середине сводки или, вовсе уж не дай бог, в конце ее.
Может быть, это и есть главное качество руководителя — любую неудачу других воспринимать как личную неудачу, как личный промах, а собственную вину не делить с другими.