Учитель только тогда достигает успеха, когда он живет чужой болью, радостями и бедами своих воспитанников.
В прошлом году Людмила Михайловна встречала свой день рождения одна, грустный получился день в ее жизни. Так уж завелось, что в апреле ребята прошлого выпуска приходили в школу поздравить Людмилу Михайловну. И вдруг — никого.
Долго она не уходила из кабинета. Стояла у окна, не могла поверить, что забыли. Дома ее ждали. Она знала, что дома все будет иначе, но как, оказывается, важна для учителя такая память!
На следующий день после занятий она прибиралась в лаборантской и неожиданно в окно увидела девочку, бывшую свою ученицу.
Девочка медленно пересекла школьный двор, шла она в черном, вся ее сломанная фигура выражала скорбь. «Я сразу поняла: что-то случилось ужасное, — говорила Людмила Михайловна. — Ко мне направлялась женщина, вдова».
Людмила Михайловна выскочила навстречу, обняла ученицу.
— Кто? Что случилось?
— Муж.
В это было невозможно поверить. Всего полгода назад она, Людмила Михайловна, сидела на веселой свадьбе недалеко от мальчика-жениха в строгом костюме, от счастливой невесты…
Первая беда, первое горе! Чем ты можешь помочь, как утешишь, учитель?
Класс узнал о беде в день рождения Людмилы Михайловны и принял решение: не идти. Не портить праздник учительнице общей скорбью. Галя тогда сказала: «Вам, ребята, не нужно. Я сама к ней пойду завтра. Так лучше».
Были и другие беды, не из легких. Первый ребенок у девочки из того же выпуска, у будущей учительницы химии, родился с вывихом тазобедренных суставов. Куда идти? К кому?
Никто из ребят, учившихся у Людмилы Михайловны, не предполагал, что их учительница перенесла такое же горе. Ее Ольга пять лет не ходила, это нужно было преодолеть.
— «Вы героиня как мать», — говорили мне учителя. А когда муж стал учить Олю ездить на двухколесном велосипеде, я чуть не кричала от страха.
Нет, не только слова утешения нашлись у Людмилы Михайловны для своей ученицы. Слов мало. С рентгеновскими снимками она поехала в институт имени Турнера, нашла врачей, которые лечили ее дочь, положила ребенка в больницу. И вот девочка уже давно здорова.
Да, учителю бессмысленно говорить о доброте, если он злой, о смелости, если он трусливый, если у него не хватало мужества посмотреть правде в глаза, если он не высказал своего мнения, когда ребята ждали защиты, учитель не может требовать принципиальности от других, если сам суетлив перед начальством. Чтобы рассчитывать на доверие класса, учитель всегда и во всем обязан быть требовательным к себе и честным.
В послевоенном сорок шестом году в школе на Большой Охте, которая тогда находилась в старинном и мрачном доме у кладбища, в помещении бывшей богадельни, нам преподавал в девятом классе математику маленький стремительный человек, всегда летевший с невероятной скоростью по коридору.
Он любил свой предмет больше всего на свете, любил нас — мы это знали, но он был беспощаден. Помню, как он ставил «двойки», подряд, столбиком, ничто, никакие директорские проценты не могли удержать его от справедливого гнева. Если бы он поосторожничал, кому-то надбавил — мы бы этого не пережали.
Не пережили бы мы и другого: если бы он обошел кого-то в своем лютом списке, а вызвал бы всезнающего Ромку. Этот Ромка был гений. Он бы не дрогнул, ответил. Но его фамилия, черт бы его подрал, стояла самой последней, и выручить нас он не мог.
Когда же математик до него добирался — все вздыхали свободно. Ромка, который во всем остальном был как мы, тут оказывался неподражаем. Ах, как он шел к доске! Как держался! Он отвечал на любой вопрос!
И тогда математик кричал, обвинял нас в лени, говорил, что вот есть же человек, который знает абсолютно все!
Мы опускали глаза, нам было стыдно. Но почему-то нам, двоечникам, было приятно смотреть, как весело мечется по доске умный мелок Ромки. Наша песенка была спета, шестерым в классе грозил второй год, и мы были уверены: Мотя — так по-домашнему звали мы Справедливого — не остановится перед такой астрономической цифрой.
Так и случилось, но никто никогда не попытался поставить под сомнение этот трагический акт нашего Моти.
Похороны его я хорошо помню. Он умер нелепо, от врачебной ошибки, мы были потрясены, что его вдруг не стало. Оказывается, он был необходим нам больше всех учителей школы. Шесть второгодников шли за гробом, я и сейчас чувствую огромную горечь детской утраты.
Странные вещи, оказывается, были связаны с Мотей. Он внезапно обрывал свой грозный опрос и читал наизусть удивительные стихи Тютчева или Фета.