— Прописная истина: дети — наше будущее. Но ведь будущее нужно готовить, значит, учитель должен находиться на уровне сегодняшней педагогической науки. А книги? У многих ли на полках дома стоят работы Макаренко, Сухомлинского, Корчака? В сегодняшнем книжном буме, что греха таить, книги идут часто не по назначению, к случайным, но чрезвычайно активным людям. Значит, и в этом случае нужно помочь беспредельно занятому учителю, дать ему возможность купить эти книги первому. Я уже говорила: учитель хорош тем, что его знания не могут умереть в нем, он обязательно отдаст полученное детям…
Я, пожалуй, не преувеличу, если скажу, что Людмила Михайловна человек счастливый. Она живет так, что каждый ее день напряжен до предела. Счастье Людмилы Михайловны многогранно, полно еще и потому, что оно начинается дома, в прекрасной семье, где каждый спешит помочь друг другу.
— Старшая, Оля, берет из садика Валю, ходит по магазинам, покупает, что надо. Недавно Оля заболела, и мы сразу почувствовали, как стало труднее. Сама заплати за квартиру, принеси белье, сдай в прачечную… Маленькая тоже рвется помогать, но в магазины мы ее не пускаем. Пока она у нас «ответственная за салфетки».
Потом мы говорим с Людмилой Михайловной о польской школе, о ее поездке с делегацией. В класс Людмила Михайловна привезла подарок — огромный пряник с изображением Коперника. Хотели съесть, но кто-то предложил отложить до «Огонька». Спрятали. А потом пришлось применять инструменты, колоть и пилить. Но энтузиазм и веселье были такими, что все равно съели…
Мне весело от рассказа Людмилы Михайловны, но, как говорится, пора и честь знать. Я прощаюсь. И все же не хочется идти, не задав одного трудного вопроса. Пожалуй, он труден для меня, так как не очень ловок. Я решаюсь. Я спрашиваю, как она считает, за что ей, практическому учителю, присвоено высшее звание — Герой Социалистического Труда?
Меня поражает естественность и спокойная искренность Людмилы Михайловны.
— Это как сон… — сознается она. — Знаете, я и сама-то совершенно не была к этому готова…
Но, подумав, она говорит:
— Наверное, за то дали, что я очень люблю детей, правда, очень.
Александр Итигин
ПИСАРЕВЫ С ЗАВОДА ИЛЬИЧА
— Дед, а дед… А почему собачонки любят конфеты? Я нашей Тинке почти все отдаю. И она не отказывается.
— Дедушка, а какие розы мы с папой вырастили! Я тебе подарю. Достань, пожалуйста, цаску с водой, я поставлю, чтоб не увяли…
— Спасибо. Но только не «цаску», а чашку. Скажи: чаш-ку.
— Цас… Нет, я лучше скажу «стакан», дедушка.
— А мне на день рожденья знаешь что купят? Этого еще никто не знает и пока секрет: пианино! Я тогда устрою тебе концерт. Сыграю «Времена года» Чайковского. Ты любишь Чайковского, дедушка?
Дедушка больше всего любит своих неугомонных внучек. Все они учатся в музыкальных школах, все рады, навещая дедушку, рассказать о своих успехах… И наперебой зовут в гости к себе.
И все же, хотя разметчик Павел Федорович Писарев уже четырежды дедушка, он с трудом привыкает к этому знанию.
Мы сидим с ним и его женой Юлией Михайловной в их новой квартире на улице Руставели, что на Выборгской стороне. Я всматриваюсь в старые семейные фотографии, газетные вырезки, давно успевшие пожелтеть, в целые вороха бережно хранимых заметок.
Писарев и сам давно не заглядывал в свои «бумаги», теперь он надевает роговые очки, всматривается в них, словно видит впервые. И смеется. Когда смеется, его глубоко сидящие глаза, обычно очень внимательные, даже строгие под резким разлетом бровей, принимают вдруг озорное выражение. Темная копна волос, откинутая назад над высоким лбом, делает его сразу очень похожим на того, каким он запечатлен на старой пожелтевшей фотографии, которая когда-то, еще в тридцатые годы, висела в цехе на Красной доске рядом с фотографиями других ударников первой пятилетки.
— Видите, какие были звания. Ударник первой пятилетки, бригадир комсомольско-молодежной, лучший молодой стахановец, отличник боевой и политической подготовки. А вот еще — это уже после войны: лучший разметчик Ленинграда, депутат Выборгского райсовета, депутат Ленинградского Совета, член партбюро. И еще: первый ударник коммунистического труда, ударник всех довоенных и всех послевоенных пятилеток, в том числе, кстати, и нынешней, десятой… А тут на́ тебе — новое звание; дед, дедушка. Странно даже как-то. Вроде бы всю жизнь привык считать себя молодым, столько лет в цехе… Пашей звали дружки. Помню, давал жизни, когда за нападающего играл в заводской футбольной команде. Летишь к воротам, только ветер в ушах — ж-жих, ж-жих, и слышишь: «Давай, Паша, жми!» Попробуй теперь расскажи внучкам об этом — разве поверят? Уставят на меня свои хитрые мордочки и подумают: ну и заливает дедушка!..