Друзей становилось у него все больше, и особенно среди заводских однокашников, которые невольно тянулись к своему неугомонному заводиле, с которым не соскучишься ни в цехе, ни в клубе на танцах, ни на футбольном поле… Но самым закадычным был Саша Михайлов, прославившийся в те годы фрезеровщик. Вот уж дружили! Где один, там и другой. Даже на доске Почета — рядом. Оба защищали заводскую честь «по всем линиям». В цехе Михайлов непременно старался обрабатывать именно те детали, которые размечал Писарев. На футбольном поле — забивать голы с подачи своего друга. И даже по-рыцарски ухаживали за одной и той же девушкой, молоденькой работницей, с которой познакомились на танцевальном вечере. И Юлия, так звали эту девушку, танцевала только с ними, долго не отдавая предпочтения кому-то одному из них.
Вместе до утра любили гулять в белые ночи по набережной, слушать, как о чем-то шуршит в прибрежном песке беспокойная невская волна. А Юлия шутливо и озорно напевала песенку, которую переиначила на свой лад:
Вышло так, что сама Юлия сказала «да» другу Писарева Саше Михайлову, и тот стал семейным человеком. Но дружили по-прежнему. Не могли и дня прожить друг без друга. Только вскоре в гости к Павлу Саша большой стал приводить Сашу маленького. Большеглазого широколицего крепыша с темными глазами. А потом и краснощекую кроху Ирочку с бантом на макушке. Павел неизменно оставался верным дружбе с Сашей и в трудную минуту рад был хоть чем-нибудь помочь его семье.
Но вот настал тяжелый день — два друга уходили на фронт. Уходили добровольцами.
— А помнишь, — с грустной улыбкой говорил в тот день Павел Юлии, которая провожала их на вокзале, — помнишь, как любили мы эту песню — «Уходили комсомольцы на гражданскую войну»? Я всегда думал, что песня эта про моего отца… А она и про нас, уходящих на войну Отечественную.
Друзья попрощались. Павел печально улыбнулся:
— Держись, брат… Мне-то что? Я один. В случае чего и жалеть-то меня, неженатого, особенно некому… Вот только отец…
Павел оставался в Ленинграде, служил зенитчиком, его батарея занимала позиции то в черте города, неподалеку от Исаакиевского собора, то в районе Пулкова. До родного дома рукой подать, а отлучиться нельзя! Только раз в сорок втором отпустили. Положил в вещмешок сухарей, банку тушенки, несколько кусочков сахару. По тем блокадным временам это было богатство неслыханное. Думал побаловать старика отца, для которого и табачку наэкономил. Но «баловать» не довелось. Отца схоронили. Покоится его прах на Пискаревке с тысячами других жертв фашистской блокады…
А друг его Саша Михайлов пал смертью храбрых в боях за освобождение Вены. Об этом зенитчик Павел Писарев узнал, когда лежал в госпитале.
…И вот уже по родной Выборгской стороне шагает на завод имени Ильича демобилизованный солдат Павел Писарев. Останавливается у железных решетчатых ворот и вздыхает. Сколько раз они с Сашей выходили из этих ворот после смены в обнимку, с песнями, мысленно стараясь походить на героев любимого фильма «Юность Максима»… Они ведь тоже были парнями с Выборгской стороны. Были. А теперь вот нет больше друга, его дорогого Саши. Казалось, не годы — десятилетия пробежали с тех пор. Заводская труба, прятавшая свою макушку в облаках, словно стесняясь, когда приходил час дымить, стояла мертвенно-одинокой с огромной щербатой раной от фашистского снаряда.
Павел Федорович молча постоял у заводских ворот, огляделся сиротливо, чувствуя, как щемит сердце. Потом решительно направился к проходной. Но и двух шагов не сделал, как увидел женщину, которая бежала навстречу.
— Юлия!
Женщина замедлила шаги. Остановилась в нерешительности.
— Паша! Неужели и вправду это ты, Паша?
И вдруг, закрыв лицо ладонями, заплакала. Горько. Беззвучно.