Павел Федорович осторожно обнял ее за плечи. У него самого сдавило горло. Насилу сдерживая волнение, проговорил:
— Я все знаю, Юленька, все. А как дети? Сашок? Иринка?
И столько искренней тревоги за ее детей, за детей друга прозвучало в его голосе, столько явной готовности помочь немедленно, сейчас услышала она в каждом его слове, что неожиданно для себя самой быстро пришла в себя. Взглянула в глаза Писареву и благодарно улыбнулась.
— Спасибо тебе, Паша, ты все такой же… Все такой же…
Она хотела еще что-то сказать ему — хорошее, доброе, ласковое, но он перебил ее:
— Ну, не надо раскисать. Жить надо. Вперед смотреть. Рассказывай. Может, чем помогу, так ты не стесняйся… Я опять в свой цех, на прежнюю работу. Руки вот к винтовке так и не привыкли, а по чертежам, по рейсмусу тоскуют. Ну да ладно. Ты помни: если что надо, я всегда рядом…
Начиналась первая послевоенная пятилетка. Завод осваивал новые, особо точные станки, а он, Павел Писарев, был все такой же. В цехе, как и прежде, стоял за разметочной плитой и переносил размеры с хитроумных чертежей на поковки и отливки будущих деталей, решая нелегкие задачи: как из одного и того же количества металла выкроить побольше деталей, как сберечь рабочее время, как выполнить задание с наименьшим числом рабочих рук. Это было и государственной задачей, — ведь после войны почти наполовину были разрушены цеха.
…Если вы перелистаете подшивки газет за те послевоенные годы, то обязательно встретятся вам такие слова: «Герои трудового фронта — герои восстановления народного хозяйства. Вчерашние фронтовики — сегодняшние ударники — продолжатели славных патриотических традиций Советской Родины. Пусть каждый вернувшийся с фронта заменит на трудовом посту и того, кто пал в боях за отечество…»
Писарев был одним из таких тружеников. Он словно чувствовал себя в долгу перед другом, бывало, целыми днями не покидал цеха. Наблюдал, анализировал. Когда пошли для новых шлифовальных станков двухтонные отливки, их ставили с помощью лебедок на плиту только для того, чтобы проверить, соответствует ли отливка чертежу, и наскоро разметить ее лишь для черновой обработки. Затем снова пускали в дело лебедки, поднимали отливку, перетаскивали на станок, а потом снова перетаскивали махину на плиту к Писареву, чтобы окончательно уже все разметить.
Так было заведено. Так было всегда. Так предписывалось по технологии.
А Павел Писарев подумал, подумал и решил, что тут по крайней мере половина работы лишняя. И пошел доказывать свое технологам. Один из них, самый пожилой, поглядел на прыткого разметчика в видавшей виды солдатской гимнастерке и сказал:
— Вы, молодой человек, служили в армии и знаете, как надо выполнять приказания…
— Знаю. И еще я знаю, что никому не возбраняется личная инициатива, если она на пользу…
— Да, конечно, но еще нужно доказать, что на пользу. Весь предыдущий опыт доказывает…
— Вот именно, что предыдущий, а вернее — старый опыт. Так давайте попробуем новый. Я докажу!
И доказал. Настоял, чтобы «в порядке эксперимента» устанавливали тяжелую отливку на разметочную плиту только один раз. После первой разметки ее уже не перевозили с места на место. После черновой обработки на детали, оставшейся на станке, Писарев и производил всю дальнейшую разметку. Теперь на все это тратилось времени вдвое меньше, высвободились такелажники. А разметка получалась несравнимо точней.
Решать задачи «производственные» стало легче. Но все труднее было решать те задачи, которые неотступно задавало собственное сердце. Незаметно шли годы, а он все крепче привязывался к семье погибшего друга. Он приходил к Михайловым наколоть дров, сбегать за врачом или лекарствами, если кто-нибудь заболевал, а то и так, навестить, побаловать чем-нибудь ребятишек, которых любил, как своих.
К этой семье, которую в душе давно уже считал для себя родной, тянуло все сильнее. Он ни о чем не говорил Юлии, Она, как и всегда, была приветливой, сердечной, только чуть-чуть задумчивой. О чем она думала? Им бы поговорить…
И нужное слово было произнесено, — его сказала маленькая Ира, когда Павел Федорович гулял с нею в сквере:
— Папа, — вдруг произнесла девочка, — я хочу к тебе домой…
Так началась у Писарева новая, необычная для него жизнь. Он сразу стал отцом двух детей. И хотел, чтобы они, Ира и Саша, выросли достойными их первого отца, и потому, хотя и усыновил их, решил: фамилию пусть носят того, кто дал им жизнь и свою отдал за них. Над кроватью маленького Саши Писарев повесил портрет Александра Михайлова в военной форме. Пусть его образ дети помнят всю жизнь.